– Я думаю, что если я решу применить против тебя дисциплинарные меры ограничительного характера, как минимум пятьдесят четыре процента населения города объявят меня своим личным героем. – Вежливо высказался Лутич.
Захария всунул ему в руки бутылку с декоктом милашки Эсперансы и просочился в квартиру. Он плюхнулся на диван, сгорбился, сжался в комок и повесил голову.
Лутич не соизволил ни сесть, ни произнести хотя бы слово. Он ждал.
– Я был у биологов. Клянчил цветы на официальную часть, – замогильным голосом признался Захария.
Лутич понятливо кивнул головой и потянулся за стаканами.
Чокнувшись, Лутич шумно выдохнул и мрачно сказал:
– Это похоже на адский ад у них там.
– И вонь. – Охотно продолжил Захария.
– И сырость.
– И лабиринты.
– И трава.
– И вонь. Ой, это уже было! – Захария потянулся к бутылке, налил себе еще самогона, злобно сморщился и втянул воздух. – Ты когда там был последний раз?
Лутич буркнул нечто непонятное.
– А я был там… три месяца назад. Местных. Так там с тех пор заросло все, что могло зарости. А эти… эти осматриваются, куда еще впихнуть кусточек, куда еще приткнуть деревце. Эта Сакузи прямо слюной капала на какой-то стеллаж, который ей должны были сделать в синем пузыре. Этот жуткий Де Велде восхищался какими-то страшными тележками в три этажа, которые более узкие, чем стандартные, а перевозят в три раза больше. И как у них зацветает какое-то странное дерево на «Л». И они лавируют между зарослями, как змеи. Такие же проворные, в смысле, а иногда и такие же бесшумные, и возникают неожиданно, как призраки. Ужас…
Он требовательно стукнул кулаком по столу и решительно сказал:
– Давай стакан!
Лутич подчинился.
Захария плеснул ему, себе, отодвинул бутылку в сторону и снова обмяк перед столом.
– Кстати, чего этот Де Велде тебя боится? – прищурился Захария. – Нет, пойми меня правильно, я очень рад, что он тебя боится, потому что хотя бы тобой их можно припугнуть. Но вопрос остается актуальным: почему этот Де Велде тебя боится?
– Разве он меня боится? – небрежно отозвался Лутич, выпрямляя спину, расправляя плечи, глядя куда угодно, только не на Захарию.
А у того вспыхнули глаза. Он подался вперед и клацнул зубами.
– Златан, расскажи малышу Захарии, что ты такого утворил, что Де Велде трепещет от простого упоминания твоего имени? – заурчал он.
Лутич, вместо того, чтобы впасть в еще большее замешательство, ответил прямым и пристальным взглядом. У него даже хватило нахальства высокомерно улыбнуться. Захария надулся и потянулся за бутылкой, плеснул себе еще чутка, сбросил ботинки и вытянул ноги.
– А все-таки в нем что-то есть, – мечтательно произнес он. – У него чудесный цвет волос. Восхитительный. Пару циклов питательных масок бы им и тонирующий шампунь, а потом укладочку что надо, и был бы такой лапочка… и брови подправить.
Он причмокнул от удовольствия.
– Гардеробчик бы ему еще. – Захария в восторге сжал руки. – Что-то мне подсказывает, что под этими хламидами хранятся сокровища… Ты обратил внимание на его кожу? Не персик, нет! Лилия, белая лилия… – Он благоговейно закатил глаза. – Вот мне же обидно. Я столько времени гроблю на то, чтобы у меня все было замечательно, – он нежно провел рукой по щеке, – а тут – все даром, все за здорово живешь! Наверняка ништяки от энергичного образа жизни в здоровой атмосфере. Наверняка если потаскать их горшки да ящики изо дня в день, мышцы оч-чень хорошо развиваются. Как ты думаешь? – хитро смотрел он на Лутича.
Тот не без изящества делал вид, что заинтересованно слушает разглагольствования Захарии. Кивал головой, одобрительно улыбался. Подливал самогон блистательной Эсмеральды. Улыбался, а Захария делал вид, что не замечает, как Лутич скрежещет зубами.
И Захария заливался соловьем. Он уже предложил не меньше двух десятков причесок, которые Ною Де Велде непременно нужно поносить, и в красках обрисовывал, через какие процедуры стоит пройти вначале, а какие можно и задвинуть на потом, чтобы, значит, не утратить к ним интереса, и как здорово Ной Де Велде должен смотреться в одеждах из мягких материалов этаких, знаете ли, натуральных оттенков. Таких, неярких. Чтобы не превращать его в бледную моль, которую втиснули в махаоньи крылья, а позволить остаться самим собой, но очень привлекательным собой.
– Даже больше скажу, – развалясь, задрав ногу, шевеля пальцами на ней в такт словам, плавно взмахивая рукой, вещал Захария, – это, а также многое иное просто необходимо кротчайшему Ною, лапочке Ною, чтобы открыть в себе себя. Он должен оценить необходимость вот такой, знаешь ли, м-м, вот такой необходимости внешнего, чисто эстетического самовыражения. Ной не может не понимать необходимости внешней привлекательности, – Захария блаженно зажмурился, – потому что он проводит часы, дни, сутки напролет в окружении красоты и благоухания. О прелестный Ной, нераскрывшийся бутон!
– И что ты будешь с ним делать? – кротко спросил Лутич, сжимая руки вокруг опустевшей уже бутылки из-под самогона.
– В смысле? – заморгал Захария, вырванный солдафоном Лутичем из восхитительных мечтаний.
