– Когда раскроешь этот бутон. Когда окружишь его красотой и благоуханием, – терпеливо пояснил Лутич. А пальцы у него красноречиво крючились на бутылке, как только не раскрошили ее.
– Я? – захлопал ресницами Захария.
Лутич вежливо поднял брови.
– Разве нет? Что-то мне подсказывает, что такой, знаешь ли, неприспособленный обращать внимание на комфорт тип очень быстро утратит твою благосклонность, и лодка любви, бла-бла-бла.
– Ах, ты имеешь в виду… – У Захарии хватило наглости двусмысленно заухмыляться. – Н-н-нет. Ну нет же, – отмахнулся он. – Но я знаю людей, которые очень благосклонно посматривают на этот бутон и согласятся окружать его благовониями и красотами, – замурлыкал он, довольно жмурясь.
– Вот. Как. – Процедил Лутич.
– Ах-ха, – радостно подтвердил Захария. – Лейтенант Морано, например, и тот инженер на центрифуге, или как ее там, ну, в седьмом блоке. Алексис Паркинсон.
Захария даже зажмурился.
– Ах, я бы сам был не против красавчика Алексиса, но что ни сделаешь ради милашки Ноя, ради обновленного милашки Ноя…
Он счастливо вздохнул.
Лутич отставил бутылку (Захария даже удивился, что она осталась целой) и встал.
– Паркинсон, – сухо произнес он.
– Угу, тем более он давно вокруг Ноя вертится, – охотно подтвердил Захария.
– Морано. Ублюдок Морано.
– Почему-у-у? – обиженно заканючил Захария. – Очень даже благочестивый молодой человек. Немного зануден, как на мой вкус, но с такими бедрами ему можно простить один-другой недостаток.
Лутич сурово откашлялся. Сцепил руки за спиной. Уставился вдаль.
– Ты ведь согласишься, что милашке Ною позарез нужно предоставить возможность тихого семейного счастья? – радостно спросил Захария.
– Разумеется. Я буду очень рад за Де Велде.
– И за Морано?
Захария смотрел на него широко распахнутыми глазами, лучился самодовольством и ждал ответа. Лутич выдохнул и решительно вышел из комнаты. Аккуратно прикрыл дверь. Через секунду вернулся. Навис над Захарией, которому, на горе Лутичу, никто не объяснил, что его следует бояться, – он сиял от счастья и ждал ответа. И Лутич еще раз вышел из комнаты, на сей раз хлопнув дверью, но не очень громко, вернулся и уселся в кресло.
– Никаких Морано, – проскрежетал он наконец.
– А Паркинсон?
Лутич хотел высказать свое недоумение в отношении настойчивости пиявки Захарии. Энергично так, по-космовойсковому. Но сдержался. В конце концов, комендант, представитель власти, все такое.
– Он… действительно?
– Еще ка-а-ак! – возмутился Захария и попытался подняться на локте. Но не очень удачно. Плюхнулся на диван. – И если бы эта мочалка неухоженная хотя бы чуть-чуть ему того… этого, они бы уже давно как перетащили свои вещи в совместное гнездышко.
Лутич постукивал кулаками по коленям.
Захария изнывал от нетерпения в ожидании следующей реплики Лутича.
Наконец, после усиленной умственной работы Лутич обратил внимание на счастливую физиономию прохиндея Смолянина.
– Засранец… – прошипел он и засмеялся. – Засранец!
Он хохотал, Захария же был терзаем противоречивыми чувствами: с одной стороны, смех Лутича был заразительным, с другой – хрен он что сказал. Хотя ждать от него прямого признания: «Да, готов бросить серце к ногам Ноя Де Велде, покорить с ним вершины судеб, и прочая, прочая», – слишком хитрожопый он товарищ, чтобы так просто сдаться. Хотя и так немало продемонстрировал. Так что в общем и целом Захария был доволен и тихо посмеивался в унисон Лутичу.
После кофе, который Лутич из простой вредности влил в вяло сопротивлявшегося Захарию, после двух неудачных попыток выставить того за дверь Лутич смирился с тем, что его снова придется подпускать к своему медиаюниту и к официальным базам данных. Задавать в очередной раз вопрос, уверен ли умничка Захария, что найдет хоть что-нибудь не против Рейндерса, так против его коллег, было глупо. Захария – был уверен, что найдет. Результаты – подпитывали сомнения Лутича.
Утром Златан Лутич проснулся от кое-каких факторов, причинявших ему некоторый дискомфорт. Попытался вывернуться, но Захария, сидевший на нем, между прочим, цепко держался за него ногами, да еще и подпрыгивал.
– Зла-тан, Зла-тан! – наигранно-бодро призывал он. – Лу-тич! Лу-тич!
Кажется, произносить само имя доставляло ему куда больше удовольствия; проснется ли при этом Лутич, было не существенно.
– Ну чего тебе, клещ энцефалитный? – забормотал Лутич. – Когда же ты сдриснешь наконец?
– Сделай мне завтрак, и я удалюсь прочь, страдать от непонимания, от твоего пренебрежения, от твоей черствости, – пафосно вещал Захария, пересаживаясь на кровать. – Сделаешь?
Лутич закатил глаза и сел.
– Как тебя только земля носит, пройдисвета такого, – обреченно буркнул он, вставая.
– С удовольствием, с волнительным трепетом, с благоговением, разумеется, – прорек Захария, развалившийся на кровати. – Она счастлива уже тем, что я касаюсь ее своими подошвами.
Едва ли на такое заявление можно было ответить что-нибудь вменяемое. И Лутич покачал головой и пошел на кухню.
– Так что ты наковырял? – спросил он немного погодя.
