Пифий имел в виду немного другое, наверное: Арчи отличало стремление к надежности, к стабильности, к постоянству. Во всем: в том, как была организована его виртуальная библиотека, личные вещи; как строились отношения с другими людьми, как они начинались. Арчи цеплялся за старые знакомства, остерегался новых или привыкал к ним непривычно долго; он привязывался к старым вещам, с подозрением относился к новым, старался по возможности не менять ничего в своей жизни, не смотря ни на что. Объяснимая особенность, учитывая его жизнь: Арчи, казалось, привык к своему телу, к его бесконечным возможностям, с охотой, иногда даже с азартом экспериментировал в угоду всем этим испытателям, но физические возможности – это одно, а ожидания от людей, от будущего – это другое. Такое корректировалось только в рамках, которые были приемлемы самим Арчи. А нейрокоррекция, всякие суггестивные и гипнотерапии были шагом, для которого не было медицинских оснований, а более глобально – которые с неодобрением расценились бы в генштабе, для чего очень ловко был бы предъявлен ярлык «неэтично»; помимо этого – интересны были сами адаптивные возможности человеческой психики в таких условиях, а на ком еще их исследовать, как не на таком отличном объекте?
Поставив мотоцикл в гараже центра, взяв рюкзак, идя в свою комнату, Арчи думал о нескольких днях отпуска, которые пообещал ему Зоннберг перед следующим этапом проекта в их бесконечной череде. Хотелось чего-нибудь этакого. Невероятного. Тихого и уютного. Чтобы контраст с предыдущими тремя месяцами был особенно осязаемым, чтобы на фоне этого отпуска воспоминания о гарнизоне потускнели до неразличимости. Но до этого еще нужно было дожить, а пока нудные разборки всех этих дней, часов, чуть ни не посекундный анализ, бесконечные тесты, испытания, допросы – начиная от Пифия, заканчивая Зоннбергом. А то еще и из генштаба придет какой-нибудь зануда и будет допытываться. Великая плата за малую радость быть здоровым.
Арчи только поставил рюкзак и подошел к окну, как ему пришло сообщение от Пифия: «добро пожаловать обратно, не хочешь заглянуть ко мне?». Арчи не хотел. Он очень не хотел. Более того, он хотел немного отдохнуть от людей, даже Арту заткнуть рот и тихо-тихо посидеть где-нибудь в укромном месте. Но он послушно ответил: «через полчаса загляну». Затем открыл окно и сел на подоконник.
Арт был привычен к таким настроениям Арчи, молчал, не пытался даже как-то обозначить свое присутствие или утешить, взбодрить его. За это Арчи был ему благодарен: хотя бы так можно представить, что твои мозги не сканируются беспрестанно и доступны только тебе. Он попросил Арта проследить, чтобы они прибыли к Пифию вовремя, и закрыл глаза.
Ему не хотелось думать, чувствовать или что-то такое. Вообще ничего не хотелось. Только сидеть на подоконнике, вдыхать воздух, пытаться определить, что цветет или чьи листья так пахнут. Ограничить слух до минимума, чтобы не слышать и то, что происходило на территории центра – вообще ничего. Побыть одному. И все бы прекрасно, но идиотское ощущение, когда твое тело поднимается, глаза смотрят на дверь, ты идешь к ней, затем по коридору – оно не способствовало улучшению настроения. В общем, полчаса пролетели незаметно. Нужно было делать вид, что рад видеть Пифия.
Пифий вроде как не удивлялся, что Арчи только делает вид. Он едва ли сомневался, что Арчи пылает к нему любовью. Насчет ненависти, впрочем, тоже сомневался. Но был рад видеть Арчи; рад – и горел любопытством узнать, что нового он принес с собой из этой поездки.
У него, конечно, были постоянные отчеты Арта и Арчи, совершенно разные отчеты Арта и Арчи. Странное дело: две сущности в одной оболочке, две разные личности – насколько вообще это понятие применимо к Арту, и легко различимые. Арчи – да, личность, бесспорно. С очень выразительным, пусть и не очень ярким характером. Немного старомодным, очень сдержанным, вроде как послушным, но очень своенравным. Арт – обычный искин, по большому счету. В чем-то лукавый, где-то простодушный, послушный до зубовной боли и при этом упрямый до нее же. И, кажется, Арт тоже обладал своим характером, хотя Пифий готов был поспорить, делало ли это личностью искин. Он был уверен, что нет, ни в коем случае, хотя все больше находилось людей, именно так считавших.
