И звуки – то ли чмокающие, то ли хлюпающие. И смех. Этот парень, который только что рассказывал Николаю Канторовичу о перспективах полетов с Марса в астеоридный пояс, клацнул зубами, заухмылялся, затряс головой; Николай подумал, что ему было неловко, но он очень умело это скрывает. Захария Смолянин, кажется, был популярной персоной в кругу этих людей.
– А в чем именно уверен Захария?
– Заха-ария? – двусмысленно протянул Марк Режнек. Николай встретил эту интонацию и пытливый, очень внимательный взгляд с каменным лицом. – Захария уверен, что мы все умрем.
С удовольствием, с торжеством Николай Канторович смотрел, как лейтенант Окли, судя по нагрудной табличке, от души ударил Марка Режнека в спину.
– Не пора бы тебе успокоиться и перестать быть бабой, – сказал он. – Лапочке нравится видеть драму там, где ее нет. Он уверен, что взлетный комплекс строится не там, что материалы недостаточно надежны, конструкции недостаточно прочны. Единственное, в чьем совершенстве он уверен, так это свой мегакомп.
– И свой профиль!
– А ты в этом сомневаешься? – весело спросил Окли у кого-то сзади. – Я так и нет. У Лапочки восхитительный профиль. Но вообще тут какая проблема, – продолжил он, обращаясь к Николаю, – беда в том, что допуск комплекса зависит от оценок экспертов. На этом настаивает Лакис, ну и Лутич тоже требует. А у нас тут в условиях ограниченных ресурсов, сам понимаешь, экспертами по инженерной фигне будут зануды из четырнадцатого бюро, по машинам – ребята из шестого пузыря, а по компьютерам – Захария. А он свое добро не дает.
– Вот мы и смотрим на астероиды, а летать к ним летаем только на скаутах, – подхватил Режнек. – Мы даже не можем поднять трейлер для пробного полета. Так и тестируем. Мечтаем, что скоро свершится наконец.
Он вздохнул и посмотрел вверх.
– Пара месяцев, Режнек, и мы пойдем туда, – бодро произнес Окли.
– Ага. Если Лакис останется доволен, если Лутич даст добро, если Смолянин не погрызется опять с Рейндерсом и со зла не зарубит на корню еще один тестовый пробег. Или еще что-нибудь.
– Рейндерс же свалил на Землю, – сказал кто-то слева от Окли.
– Да ты что! – злорадно воскликнул тот. – Не вынес!
Режнек хрюкнул.
– Захотел подышать воздухом родины и построить что-то, что будет оценено по достоинству?
– Общественный сортир, например?
– Смолянин на тебя плохо действует, Окли!
– Смолянин на меня отлично действует! – весело огрызнулся Окли под добродушный смех окружающих. – Ладно, ребят, пора за работу.
– Кстати, привет от Лапочки! – заорал кто-то от медиа-юнита. – Новая симуляция! С юпитерианцами-кракенами и минус-один-бластерами! Кто первый лететь за камнями?
Николай Канторович не мог не признавать, что у Захарии Смолянина до него, параллельно с ним, помимо него даже может быть, а если исходить из характера Захарии, так просто обязана быть бурная жизнь. Захария был неугомонным, любопытным, вездесущим, всем интересующимся типом, и глупо было рассчитывать, что он сидел в своей квартирке и вздыхал на звездное небо, дожидаясь Николая. Наверное, куда глупее даже было считать, что в Марс-сити, который очень тесно сосуществовал с военной станцией, люди не будут знать друг друга и тем более никто ни разу не слышал о Захарии Смолянине. Но кажется, Николаю Канторовичу предстояло знакомиться с ним – даже не заново, просто знакомиться. Он знал одного человека, хранил воспоминания о нем, в которых, как выяснялось, слишком много было от воображаемого Захарии, идеализированного, такого, который хорош для мечтаний, для того, чтобы брезжить где-то на периферии мыслей, сопровождать в бесконечных перелетах и успокаивающе касаться призрачными пальцами после бесконечных вахт. А народ вокруг него, новые сослуживцы, тот же комендант Лутич, который, если Николай правильно восстановил воспоминания, как раз и жаждал от Захарии чего-то такого, феерического, полковник Ставролакис, который совершенно не имел зуб на Смолянина из-за его деда, того еще гада, вот эти Окли, Режнек, Кац, Меликян, другие – они знали его совершенно другого: человека, с человеческими слабостями, со всеми достоинствами и недостатками, любили, уважали, считались с его мнением, ценили. И неясно было, хорошо это или плохо, радовало ли это Николая или – злило, удручало, огорчало, что там еще, что ему предстоял нелегкий труд по совмещению этих двух Захарий – идеального, воображаемого и реального. В любом случае, жизнь обещала быть нескучной.
На Марсе так точно жилось весело. Захария Смолянин лично явился на базу, чтобы принять участие в тестировании суперкомпьютера посадочной площадки, который создал с коллегами, отдал на проверку конкурентам, но никого не допустил к окончательному тестированию. Оно длилось полтора марсианских суток – тридцать семь часов и двенадцать минут. Затем была вечеринка, потому что коллеги Захарии категорично сказали, что все не просто отлично, все замечательно, и он сам протянул, смачно зевая: «Ну ла-а-а-адно, остальное в рабочем поря-а-а-адке». И после вечеринки полковник Ставролакис хлопнул Николая по плечу.
