Во-вторых, Арт, который все-таки был искином. И соответственно, если разобраться в его внутренней структуре, можно и подчинить. Но добившись полного подчинения Арта, Арчи вынужден был признать: это едва ли не хуже: Арт отказался быть самостоятельным, иногда дергал Арчи по пустякам, требовал подтверждения своих мельчайших действий. Подчас Арчи казалось: из вредности. В остальное время было ясно: Арт следует инструкциям, которые ему навязал его хозяин – Арчи, который, осознав свою власть, на несколько мгновений стал слишком самонадеянным. Поэтому чуть ли не каждый день приходилось заниматься интроспективным анализом: перебирать все действия и разбирать с Артом же, что можно было доверить ему, как лучше сделать то и то, а что Арчи следовало улаживать самостоятельно. Особенно после нескольких дней на Луне стало ясно, насколько важно взаимодействие с Артом, осознание собственных возможностей и ни в коем случае не их переоценка: они были хороши, но и пользоваться ими следовало все-таки с умом. А Арчи даже после бесконечных тренировок вел себя то слишком осторожно, то слишком безрассудно; то сомневался в оценке ситуации, сообщенной ему Артом, то действовал слишком самостоятельно и в результате чего-то не учитывал. Или – что еще хуже – забывал, что с ним рядом находятся люди, не обладающие его возможностями, и вел себя неуместно. Иными словами, Арчи взрослел, постигал свое тело и себя в нем. Учился с ним – в нем – жить и, кажется, успешно. Учился сотрудничать с Артом, доверять ему. Последнее было особенно трудным – это после количества отчетов, которые Арт отослал руководству проекта вне его ведома: Арчи и к ним получил доступ, внимательно изучил. Серьезно обдумал возможность разозлиться: вроде как имел на это право – но чувства этого не возникло. Зато изучение отчетов показало слабины Арта и соответственно свои, и ими Арчи воспользовался. При указании на важность автономного существования, например, на существенность осознания собственной безопасности, которое является одной из наиважнейших потребностей человека и которое проистекает из осознания же своей автономности Арт, как показалось Арчи, заскрипел шестеренками не хуже старых башенных часов, но сопротивляться этому не смог. И последние пару месяцев на Луне Арчи убеждался снова и снова: Арт послушно отчитывается ему о запросах извне, спрашивает разрешения о том, следует ли их исполнять, и при этом ни слова не сообщает этим типам о том, что власть внутри поменялась. Арчи убедился в этом, когда добрался до служебных записок Степанова и Робардс, когда после бесконечных бесед с Пифием Манелиа увидел: даже он, хитрый, остроглазый Манелиа, знающий Арта куда лучше, чем поры на собственном носу, считает, что Арт поставляет ему всю запрашиваемую информацию, не фильтруя ее.
Арчи все еще учился взаимодействовать с Артом – процесс бесконечный, потому что менялся Арчи, менялся и Арт, это неудивительно. После глобального отторжения, после блистательной самоуверенности в своей неуязвимости, которая чуть не стоила ему – его телу – критических повреждений органов, после параноидального недоверия, направленного на каждое действие Арта – и снова к колоссальной самоуверенности в своей хитрости – к относительно взвешенному отношению к Арту – Арчи продолжал учиться доверять ему и, разумеется, себе. Учился воспринимать окружающую действительность как то, чем она была на самом деле – действительностью, а не симуляцией, которая могла быть опасной, неприятной и всякой-разной, но не реальной. На момент отпуска Арчи находился с Артом в состоянии робкой дружбы – робкой со стороны Арта, с стороны Арчи – снисходительной, но почтительной, вновь обретенной, особенно ценной.
В этом хрупком равновесии, которого Арчи все-таки достиг и намеревался сохранить хотя бы на время отпуска, было и что-то новое. Сознательный развернутый диалог с Артом для обсуждения методов действия в какой-нибудь ситуации, который казался ему естественным года два-три назад, становился все более редким – в нем не возникало необходимости. Арт расшифровывал самые тонкие эмоции Арчи и научился уместно реагировать на них, что Арчи находил очень приятным, вознаграждающим, что ли, а Пифий Манелиа – так и потрясающим.
– Если дело и дальше так пойдет, то мы достигнем невероятного – у нас будет искин, который способен чувствовать, пусть и опосредованно! – сказал он после одного из сеансов.
Он был настолько возбужден, что ходил по кабинету, подбирал слова для еще одного умного замечания – и отметал их за недостаточной образностью, неточностью, чем угодно.
