К посадочной площадке дорога шла и по склонам в том числе. Наземный путь был куда более длинным и не в последнюю очередь опасным, но были ситуации, которые вынуждали пользоваться именно этим способом: доставка очень крупных грузов, не помещавшихся в стандартных вагонах, к примеру. Все остальное, в том числе пассажиры, прибывали по туннелю. После бесконечных прогонов по почве, где красной, где коричневатой, где оранжевой, но зато под солнцем, километры в нем – десяток за десятком – не воспринимались вообще; Арт пытался как-то определиться в пространстве, он словно отвечал на беспокойство Арчи – смутное, невнятное, нерациональное, какое-то животное, неосознаваемое и при этом очень отчетливое. Когда ты едешь по пещере, когда не видно ни солнца с небом, ни даже утомительных однообразных мертвых марсианских пейзажей, а только редкие фонари на стенах, и эта тьма вокруг не заканчивается, как бы она ни надоела, как бы ты ни был уверен в безопасности, разум засыпает, а просыпается нечто совершенно иное, нечто, существовавшее задолго до того, как начала формироваться новая кора, – что-то, живущее древними инстинктами, что невозможно выразить современными словами, слишком поверхностными и утонченными для них, нечто сырое и глухое, огромное и слепое, нечто, способное пожрать все, что почувствует рядом с собой. Как будто хищник заворочался где-то в пятом измерении – так отчего-то представил себе Арчи. Это время в туннеле превратилось в еще один эксперимент, как начало казаться, но не тот невинный, который однажды устроил Пифий Манелиа и сам же в него вляпался – чтобы вывести Арчи из оцепенения, примирить с собой, заставить перейти на иной уровень в обращении со своей половиной, – а какой-то иной, внечеловеческий, сверхъестественный. В этом эксперименте бытие было полностью вынесено за границы восприятия, а сознание сведено к этому вагону, который бесчеловечным образом не давал никаких надежд на то, что за его стенами что-то есть. Захария приумолк, погрузился в свои мысли; Арчи вслушивался в то, что проносилось мимо; Арт не вмешивался; Арчи же слушал себя. Словно то, что спало где-то глубоко внутри его «Я», проснулось – начало выходить из небытия, осматриваться. Угрюмо радоваться, наталкиваясь на каменные стены туннеля; мрачно улыбаться, видя в оконных стеклах отражение салонных же фонарей; вслушиваться в гулкие звуки, с которыми поезд проносился по туннелю – или все это ему казалось, а то, что древнее «Я» Арчи принимало за звуки, на самом деле было обычной вибрацией материи, которая не изливалась в звук.
Поезд прибывал на огромную станцию, выдобленную внутри скалы – благо размеры позволяли. В Олимпе при желании можно было разместить целый город, но руководство предпочло ограничиться грузовым портом. А пещера была огромной, и не скажешь, что это – внутренности древнего вулкана, и, очевидно, проектировщики сделали все возможное, чтобы народ внутри не забывал, что они не горные тролли, а люди. Стены вокзала были отделаны жизнерадостной мозаикой, свет, его заливавший, почти не отличался по спектру от солнечного, колонны, которые по идее поддерживали свод, притворялись оазисами – вокруг них, на них до самого потолка росли самые разные растения, и вокзал был огромным, светлым, и притворялся курортным полустанком, что ли.
Сам центр управления располагался в горе. Там же находились и жилые помещения. Захария не без гордости показал Арчи «свои»; Арчи подозревал, что местное начальство чуть ли не свое отдало, лишь бы отцепиться от этого кровососа. Но зайти в гости согласился, даже снизошел до того, чтобы выпить вина.
– За знакомство, – хитро щурился Захария. Арчи вежливо удивился, а Захария пояснил: – Мы же еще не пили за это. А повод нужен. А теперь можно и за поддержание конструктивных отношений в обозримом будущем. Н-ну, поднимай.
Через полчаса у Арчи сложилось стойкое ощущение, что Захария хочет если не напоить его, то по крайней мере напиться сам – по непонятным причинам. Самому-то ему любые количества спиртного не то чтобы вредны – бесполезны: Арт проследит за тем, чтобы алкоголь нейтрализовался, если Арчи хочет испытать алкогольное опьянение, то после всяких «но» и «если» Арт и такое допустит – в слабой степени и под своим тщательным наблюдением; а Захария все-таки ничем таким не облагорожен: у него обычный человеческий организм с обычной человеческой реакцией на яды, в том числе и спиртное.
Наверное, это в некотором роде ответило на любопытство Арчи: Захария вздохнул и признался:
– Когда они сейчас вокруг Марса кружатся, с ними бесполезно столковываться. Они там очень сильно заняты. Прямо очень-преочень. Только иногда, блин, и снисходят до сообщений: все в порядке, я отдыхаю. Или еще что-то такое. Как будто мне много пользы от такой милости.
