И он продолжил жаловаться. Что сначала этот Канторович летал на огромной посудине, которую назвали в честь какого-то придурка, а Захария пытался убедить себя, что так и нужно и должно быть и вообще – ничего особенного, а потом то ли в Захарии проснулась жажда романтики, то ли жажда романтики переползла с него, Захарии, на Канторовича, сволочь такую, но теперь Захария триста раз убедился, что романтика хороша, только когда находятся альтруисты, обеспечивающие романтикам быт. В их тандеме таковым был он, великомученик и жертвенная душа, щедрый и бескорыстный человек. Человечище, без лишней скромности заявил Захария и украдкой проверил юнит на запястье. Очевидно, Николай Канторович действительно был очень занят, подготавливая корабль к посадке, а соответственно не мог выкроить времени на праздную болтовню, потому что Захария горестно шмыгнул носом и потребовал, чтобы они подняли тост за что-нибудь этакое романтичное.
Затем, то ли спохватившись, то ли слегка протрезвев, Захария вновь начал требовать, чтобы Арчи побыл искренним и рассказал, например, почему и за каким лешим он отправился на Марс.
– Приказ, – пожал плечами Арчи.
– Чей? – кротко спросил Захария. Арчи подивился: этот вопрос был задан тоном, определенно напоминавшим Аронидеса, не меньше. Тот тоже стлал очень мягко, мог притворяться кротким, терпеливым, а сам вел к одному ему известному месту, загнав в которое, стоял и смотрел, как жертва барахтается, пытаясь выбраться. Захария хорошо притворялся легкомысленным созданием, ловко изображал пустышку, увлеченную несущественными проблемами. Кто его знает, сколько искренности было в этих увлечениях; а сейчас за простым вопросом сизоватой сталью мерцало лезвие взгляда, и, кажется, не так пьян был Захария, как думал Арчи.
Вопрос тоже был коварным. На него ответить – вырыть себе могилу. Не ответить – еще подозрительней. Арчи помолчал немного, честно ответил:
– Аронидеса.
– А какое отношение Аронидес имеет к простому курсанту? – ласково поинтересовался Захария. Ему нравилась, его невероятно увлекала возможность поиграть в инквизитора. Он оживился, взбодрился, перестал проверять каждую минуту, пришли ли новые сообщения от Николая. За счет Арчи Кремера развлекался, сволочь.
– Спроси у него. Или я должен объяснять внуку Эберхарда Смолянина, что значат слова «служебная тайна»?
– Ты скользкий тип, – надулся Захария. Он обиделся до такой степени, что выставил Арчи за дверь, заявив, что пришла пора сна красоты, нужно начать приводить себя в порядок, чтобы потом начать наводить красоту, что он зол и рассержен на черствого чурбана и солдафона Кремера, который совершенно не ценит расположение Захарии.
Иными словами, у Николая Канторовича образовалась пара часов личного времени, которые он должен был использовать, чтобы поспать, а это священное действие он решил предварить парой минут трепа с Захарией.
Арчи не мог не ухмыляться, идя к своему номеру. Захария Смолянин как он есть. Способен извратить любую логику, чтобы прийти к изначально установленной цели. Создает шикарные дымовые завесы, чтобы не скрываясь действовать прямо перед ними. Замечательный тип, способный медленно и элегантно убить скуку любой степени агрессивности. После таких буффонад совершенно не хотелось завершать вечер банальным возлежанием в постели и чтением умных книг.
Арт не возражал против экскурсии по станции, тем более Арчи еще до прибытия на Марс обзавелся чип-картой с высокой степенью допуска. Как ни странно, приказ Ставролакиса открывал Арчи куда больше дверей, чем пропуск генштаба – люди значительно охотней доверяли решению Лакиса, чем назначению далекой терранской конторы. И Арчи занимался привычным в чем-то делом, успешность которого удивляла его до сих пор: он знакомился с людьми, спрашивал, просто слушал, улыбался, и его улыбка оказывалась поводом, чтобы его хлопнули по спине, подтащили к рабочему месту, похвастались фотографией девушки-сына-собаки, чего угодно. Народ на Марсе был определенно странный.
