Фольга действительно была отличная; немного подумав, можно было бы использовать ее и в качестве солнечной батареи, но этим он займется потом. Арчи поднялся с земли и взялся за ручку джипа. Здесь, в двадцати километрах над поверхностью, они были кряжистыми, с огромными колесами, толстой броней, с поляризованными стеклами, с мощными передатчиками. Практически как на Луне. Арчи хлопнул по крыше и огляделся. Странно: гора была настолько высокой, что самой планеты видно не было. Только небо. Осталось представить, что рядом растут баобабы. Или нет. Розовый куст. А где-то чуть дальше прячется лис, самый лучший друг одинокого мальчика. Арчи привалился к джипу и присмотрелся, где бы роза смотрелась лучше всего.
Полковник Ставролакис уже находился в центральном зале. Арчи подошел к нему, готовясь докладывать по форме, готовясь даже терпеть взбучку. Тот – посмотрел на него, нахмурился, буркнул:
– Нагулялся?
Арчи улыбнулся.
– Нагулялся, – согласился он.
Ставролакис повернулся к нему, опустил руки на бедра.
– Ты чокнутый, ты в курсе? – хмуро сообщил он. – Ты четыре часа бродишь по открытому грунту. Как бедуин хренов. Только верблюда не хватает. И если ты сейчас скажешь, что устал из-за этой долбаной невесомости, я тебя, сволочь такая, на губу посажу.
– Чтобы посадить хотя бы кого-нибудь? – не удержался Арчи. Он был почти готов отправиться под арест, но Ставролакис только хмыкнул.
– Где вас, таких нахалов, только делают, – буркнул он.
Арт тихо хихикал где-то слева.
Ставролакис пнул стол в паре метров от Арчи, рявкнул на кого-то, рявкнул кому-то, чтобы принесли кофе. Арчи вслушивался в его интонации: Лакис был определенно зол. Но полминуты назад он был зол обреченно, раздраженно, беспомощно. Сейчас – он готов был сражаться: кажется, наглость Арчи подействовала на него самым благоприятным образом. Осталось выяснить, что происходит.
Центр готовил астероид к жесткой посадке. Двигатели уже работали в полную мощность, парус уже развернулся; в углу главного экрана транслировалась его траектория, поверху постоянно менялись цифры: высота, скорость, температура, координаты, врезки предполагаемого места падения, изрытого кратерами как оспинами. Капитан «Триплоцефала» привычно переругивался с диспетчерами. Ставролакис помалкивал. Просто следил за ними.
И, кажется, за бригадой ремонтников, которая все не убиралась с посадочной площадки.
Грузовые контейнеры и астероиды не вызывали у пилотов и диспетчеров особого почтения. Первые должны были выдерживать достаточно жесткую посадку, вторые вообще можно было уронить с высоты хоть в пять километров, слегка затормозив, и останавливали от этого шага только соображения безопасности. Тренировочные полеты на кораблях-скаутах могли начинаться и заканчиваться на платформах, которые располагались на нулевом уровне плюс один-два километра, мощность кораблей и технологии позволяли. Огромная, неповоротливая межпланетная махина вроде «Триплоцефала», чьей задачей было не шнырять между астероидами, а эти астероиды доставлять на Марс, оказывалась бы беспомощной на них – во-первых, а во-вторых, взлеты-посадки оказывались бы значительно осложненными метеоусловиями, читай ветрами, песчаными бурями, непредсказуемыми температурами. Плато Олимпа обеспечивало крайне благосклонно воспринимаемую стабильность условий и их относительную предсказуемость.
Поэтому астероиды спускались в местах, обозначиваемых приблизительно, контейнеры – с чуть большей точностью и осторожностью, но не обязательно в одном и том же строго обозначенном месте. С кораблями такая беспечность не особо прокатывала: они нуждались в техуходе и контроле, банальной заправке; кроме этого, людям после нескольких недель в условиях минигравитации была необходима помощь, как бы они ни старались заниматься физкультурой во время полета. Приходилось идти на ухищрения. Первые посадочные площадки для легких аппаратов, начинавшиеся с нескольких вышек и пары технических зданий, разрастались, обзаводились все новыми площадями, штат при них увеличивался. А когда был введен комплекс в Олимпе, марсиане начали смотреть на звезды уже не с восторгом – с гордостью, с Олимпа небо воспринималось совершенно иначе - близким.
Впрочем, одно дело самый первый жилой купол и первые три сотни жителей – и совсем другое пятьдесят две тысячи. Одно дело первая площадка и первый вылет с нее в космос, и другое – девятый комплекс и сто восьмой вылет. Одно дело первая шахта на сороковой широте и первый слиток золота, и другое – девятисотый километр туннельных сооружений. Об открытии комплекса в Олимпе рассказывали по марсианскому телевидению, но народ отнесся к этому снисходительно, что ли. После первого взлета и первой посадки «Триплоцефала» это превратилось в рутину, которая обывателю неинтересна.
