Захария Смолянин выглядел – устало, невесело, взросло, как должен выглядеть нормальный человек, несколько суток спавший урывками. Ему не мешало бы сходить в душ, побриться и почистить зубы – Смолянину, обычно до унылого щепетильному в вопросах личной гигиены. Ему не мешало и одежду сменить, что ли. Зато он был без линз и безо всех этих накладных локонов и чего еще. Глаза у него были обычными светло-голубыми, брови и ресницы – редкими и короткими, нос и губы шелушились. Такое ощущение, что Захария Смолянин категорически отказывался смотреть в зеркало все то время от посадки до свадьбы. Он снова опустил голову Николаю на плечо, обхватил ладонью его шею, судорожно выдохнул.
– Если хочешь, мой номер оснастят под тебя. Хочешь? – выпрямился Захария.
Николай покачал головой.
– Не отвлекай их на такую чепуху, – поморщился он. – Они наверняка и без этого с ног сбиваются.
– Но…– Захария замолчал.
– Все в порядке, – тихо ответил Николай на вопрос, который тот не смог задать. «А как первая брачная ночь? А как нам получить нашу порцию интима, когда вокруг народ шныряет, а на соседних двадцати метрах лежат и скучают еще пять людей?». – Ребята все понимают, – подмигнул он.
Захария встал, на цыпочках подошел к ширме, выглянул из-за нее, затем – с другой стороны.
– Спят, – громким шепотом сообщил он.
Николай широко улыбнулся. «Я же говорил», – не сказал он.
Но первая брачная ночь первой брачной ночью, а на заседание чрезвычайного штаба Захария Смолянин явился вовремя. Ставролакис встал, откашлялся и сказал:
– Поздравляю.
Захария долго молчал.
– Какое восхитительное красноречие. Какой поток пожеланий и шквал восторгов, – кисло заметил он Лутичу. – Тебе у него следует поучиться.
– Пока свадьбу не отгуляли, тебя не с чем поздравлять, – отмахнулся Ставролакис.
– Угу, – хмуро отозвался Захария. – Как только, так сразу. Дед требует черновой материал для твоей служебной записки Рейндерсу, – сказал он Лутичу.
Тот непроизвольно подтянулся-выпрямился.
– Я… – замялся он. – Охотно.
Первая реакция генштаба на Земле была ожидаемо неоднородной. Как-никак, коллегиальный орган, неоднородный по определению, со всевозможными альянсами, коалициями и конфронациями, враждой-ненавистью; пока еще не было выработано единое направление; члены генштаба пытались если не обернуть произошедшее на пользу себе, то по крайней мере во вред избранным другим. Аронидес пока не высказывался однозначно, и его соображения и мысли в приказах и распоряжениях, поступавших к Ставролакису и Лутичу, не просматривались.
Но кое-что вызвало у Лутича и Ставролакиса недоумение; но по здравом размышлении, удивленными они все-таки не были. Аронидес лично рекомендовал включить в группу по расследованию инцидента Артура Кремера, указывая на его способности, возможности и заслуги. Ставролакис при молчаливом одобрении Лутича вызвал к себе Арчи, чтобы сообщить о своем решении, основанном на рекомендации Аронидеса.
Арчи выслушал сообщение Ставролакиса, сказал обычно-нейтральное: рад стараться, оправдаю доверие, бла-бла.
– Что у тебя за возможности такие, что они так необходимы для расследования? – поинтересовался Ставролакис.
Арчи пожал плечами.
– Спросите у Аронидеса, – сухо ответил он.
Это было именно то, что ни Ставролакис, ни Лутич не отважились бы сделать.
Но через полтора суток Захария Смолянин – осунувшийся, усталый, злой как черт, страстно желающий мстить – с похожей на восхищение интонацией сообщил Лутичу, что Арчи Кремер способен поставлять огромнейшие массивы информации, очень хорошо структурированные и обработанные. Даже его лапочка-гиперкомпьютер в восторге и хорошо их кушает. Захария задумчиво смотрел на Лутича – на его левый глаз, кожу на левой стороне лица, киберухо – и явно не решался предположить ничего такого. Лутич же подозревал, что это объяснило бы очень многое, в том числе и почему двадцать-двадцать два человекочаса в марсианские сутки не отражаются на внешности Арчи Кремера. Его искусственная половина тоже не менялась, а правая – старела, загорала и бледнела, на ней росла щетина и многое другое, что с левой не случится по определению. Ребята, работавшие на площадке, были похожи на ребят, отработавших тяжелую вахту, но не Кремер – хотя он вкалывал наравне с остальными и даже больше, а при этом еще и информацию для гиперкомпьютера собирал. И Лутич злился все больше и больше: ему на реабилитацию потребовалось что-то около десяти лет. То есть Кремеру было сколько – двенадцать, четырнадцать лет, когда над ним поставили такой эксперимент? Не на себя он злился, не на Кремера, а на тех ублюдков, которые позволяли себе такие эксперименты. А к Арчи он поневоле испытывал странное, очень теплое, очень интимное, что ли, – отцовское чувство, которого сам же и пугался.
========== Часть 36 ==========
