– Все, – печально сказал Лутич. – Административные органы восхищаются вашим мужеством, высказывают слова полной и абсолютной поддержки, обещают, что виновные не уйдут от наказания. Как самочувствие?
Араужо помолчал, опасливо посмотрел на Захарию, который по-хозяйски устроился на табурете рядом с его кроватью, затем с надеждой – на Лутича.
– А он что здесь делает?
Захария встал, выпрямился и гордо вскинул голову.
– Я здесь, чтобы вырвать у парок ножницы судьбы и выбросить их прочь, чтобы выхватить нити судьбы из их старушечьих лап и не подпустить ведьм к ним. Я здесь, чтобы восторжествовала вселенская справедливость, – заявил он.
Лутич сделал шаг в сторону от этого чокнутого.
Араужо попытался отодвинуться от Захарии, который угрожающе смотрел на него, затем на Лутича.
– Итак? – холодно спросил Захария. – Вы со мной или против меня?
Лутич неопределенно пожал плечами и начал изучать потолок.
– Или ты хочешь сам говорить с дедом? – невинно поинтересовался Захария.
Лутич зыркнул на него и отвернулся.
– Итак, вы не имеете ничего против восстановления справедливости? Отлично, – подпрыгнул Захария и отдернул штору, отделявшую их от Николая Канторовича, который находился, очевидно, в состоянии контролируемого сна.
– Ты, – наставил он палец на Араужо. – Ты капитан вашей консервки. Так? У тебя есть право капитана. Так? В экстренных ситуациях ты можешь совершать некоторые гражданско-процессуальные действия. Так? Так, я спрашиваю? – рявкнул Захария на Лутича.
Тот неопределенно пожал плечами, предпочел не отвечать.
– Только в экстремальных ситуациях, – попытался возразить Араужо, – но…
– А это, – Захария указал на спавшего Канторовича, – как называется?
– Они не на корабле, – решил вклиниться Лутич. Захария негодующе подскочил к нему.
– Меня дед учил! – рявкнул он. – Корабль там, где капитан! Капитан – вот, здесь его юрисдикция!
– У меня ограниченная дееспособность, ненадежное состояние здоровья и лабильное сознание. Я не могу взять на себя ответственность за совершение гражданско-процессуальных действий, – отрапортовал Араужо с такой готовностью, что Лутичу стало ясно: репетировал. Очевидно, Захария приперся к нему уже после того, как Араужо отказался что-то там совершать. Причем Лутич начал смутно подозревать, что именно Араужо отказался совершать. – Кантор, между прочим, вообще без сознания, и для заключения – разных союзов, – прошипел он в сторону Лутича, – нужно, чтобы он был в здравом сознании и твердой памяти.
– Он в состоянии контролируемого сна. Почти то же самое, – отмахнулся Захария. Он повернулся к Лутичу. – Или ты не согласен?
Лутич набрал воздуха в легкие и задумался.
Захария пнул его.
– Отвечай!
– Наверное, да, – растерянно буркнул он, глядя то на Захарию, то на Араужо, который неторопливо поднес руку к лицу и бережно приложил ее по лбу.
– В таком случае и с учетом упертости капитана Араужо, а также с учетом твоих расширенных полномочий я требую, чтобы ты заключил брак между мной и Николаем Канторовичем.
– Э-э-э… – растерялся Лутич и уставился на Араужо. Тот мрачно смотрел на него между пальцев. – Мои полномочия не распространяются так далеко. Э-э-э… необходим журнал… я предпочел бы также… э-э-э… более… э-э-э… формальные условия. И печать нужна.
Араужо скептически смотрел на него.
– Ты понимаешь, – со слезами в голосе обратился к Лутичу Захария. – Ты понимаешь, что мне не позволяют принимать участие в уходе моего Николя! Меня пытались выставить за дверь, потому что, видите ли, «отбой»! Я не имею никаких прав на него, несмотря ни на что, несмотря на наш длительный и успешный союз, и даже если бы он был на смертном одре… да что там – он уже на смертном одре – я все равно не имею на него прав!
Лутич поймал сочувствующий взгляд Араужо.
– И давно он тебе мозги ест? – спросил Лутич.
– С полудня, – усевшись поудобней, страдальчески признался Араужо.
– Ты герой, – с суровой миной признал Лутич.
– Итак? – вклинился Захария.
– Я не могу выполнять свои функции вне процессуально определенных условий. В данный момент я не выполняю своих административных обязанностей, а нахожусь здесь как частное лицо, – пожал плечами Лутич.
Захария нахмурился.
– Вот как, – сухо сказал он. – Н-ну хорошо.
Его не было две минуты. Лутич молчал. Араужо подложил под голову подушку и тоже молчал.
– Я, конечно, могу категорически запретить, – начал он, – но боюсь, что в таком случае Кантору будет хана.
Лутич покивал головой, сцепил руки за спиной, перекатился с пятки на носок.
– И… ну ты понимаешь. Мы там треплемся о том о сем. Ну-у-у, времени много бывает, объемы там ограниченные, все такое… во-о-от, – затянул Араужо, глядя куда угодно, но не на Лутича, у которого, по правде говоря, горело правое ухо – органическое которое, свое, родное. – Ну вот если бы Кантор был против, то он был бы против, а так… Ну ты понимаешь.
Лутич снова покивал головой и снова перекатился с пятки на носок.
