Захария слушал Лутича, сморщив нос. Зол он не был, только если на… но если говорить о том человеке, кто допустил, что площадка будет покрыта плитами с разной теплопроводностью, сопротивляемостью и фиг знает чем еще, даже не о том – о тех людях, ну и об Илиасе Рейндерсе как их типичном представителе, то это была не злость. Это было иное чувство – желание гнать его – их – до тех пор, пока эти твари не свалятся замертво от разрыва сердца. Или что-нибудь такое. А что Николай, гепард его сердца, лыцарь его либидо, относился к своей профессии именно с таким вот ироничным благоговением, которое Лутич пытался растолковать Захарии, так это не было секретом. Николай пел оды звездам, но и анекдоты о сослуживцах рассказывал с неменьшей охотой, и над своими восторгами мог подшутить. Иными словами, здравое отношение, ничего особенного.
Розовой водки оставалось немного, и Захария решил брать дело в свои руки. Он щедро плеснул Лутичу, вылил остатки себе, предложил тост за успех во всех сферах жизни каждого из людей, которые коптятся в этих пещерах, и даже приподнялся под осуждающим взглядом Лутича: тот отчего-то расценил эту тираду как подвох – в лучшем случае, а в худшем как откровенную насмешку. Не то было причиной поступка Захарии и даже его тирады, но объяснять это хитрющий и пронырливейший, изобретательный и целеустремленный Захария Смолянин не собирался. Ну разве когда дело будет сделано.
И так как дело должно было быть сделано в тот короткий промежуток, когда Златан Лутич вроде при исполнении, но и отдыхает, когда он не то чтобы пьян, но его самоконтроль сильно снижен, Захария принялся за выполнение своих коварных намерений.
Самоконтроль Лутича действительно был ослаблен. Даже не розовая водка была тому причиной, пусть в ней как в коллекционном образце было куда больше сорока градусов; и даже не усталость – которые сутки он спал урывками. Его дезориентировала ртутная подвижность Захарии – то он зол, то почти счастлив; то треплется, то слушает, то многословно соглашается со всем, что говорил Лутич, то не менее многословно возражает. Просто в глазах темнеет. И еще это неожиданное ощущение – Смолянин, оказывается, понимает, о чем говорил Лутич, когда он по пьяному делу заговорил о чести, достоинстве, верности и порядочности. Сам удивлялся, какими словами вещал, а остановиться не мог – ему действительно хотелось говорить об этом, объяснять что-то, оправдывать себя перед собой же.
И как-то забавно получилось, что Лутич разглагольствовал об этом, идя по коридорам к лазарету. Как это удалось Захарии, осталось загадкой и для него тоже. Что-то было такое: то ли разговор зашел о том, что героям следует воздавать почести не только посмертно, или о том, что Лутич чувствует себя виноватым, хотя и не определял напрямую ни условия взлета-посадки, ни полета, ни возведения всех этих конструкций. Он был всего лишь комендантом. Почетная синекура. Минимум обязанностей, чуть-чуть ответственности, представительские функции. Подальше от Земли, чтобы ни на что не влиять. Устранен, что называется. Но он нашел свое место на Марсе и горд им.
Лутич договаривал это, стоя перед боксом, в котором находились герои. Захария величественно заломал руки – его торжественности позавидовала бы Сара Бернар, не меньше – и провозгласил:
– В таком случае ты просто обязан сообщить это лично им. Ты, наша опора, наш законодатель и блюститель. Вперед.
Он отодвинул панель и простер руку.
Лутич не был уверен в том, что сойдет за трезвого. С другой стороны, сдавать назад, особенно перед этим клещом, который стоял перед ним, злорадно улыбался и готовился плевать в спину, когда Лутич поспешит скрыться в своей комнате, – да не бывать этому!
Захария прилип к нему сзади; Златан Лутич чувствовал его горячее дыхание на своем затылке. Дарио Араужо открыл глаза, увидел Лутича и попытался сесть. Но тот поднял руку, и Араужо откинулся назад.
– Я совершаю визит государственной важности в сопровождении центрального сплетничьего органа нашего населения, – хладнокровно уведомил его Лутич. Араужо попытался заглянуть за спину, чтобы получше разглядеть Захарию. Нужды в этом не было – Захария стал рядом с Лутичем и склонил голову к плечу, затем широко улыбнулся.
– Народ должен знать все о своих героях, – сообщил он Араужо.
– Даже анализы их мочи? – сардонично полюбопытствовал тот.
– Если это послужит великому делу вдохновения их на подвиги – да. Но я попрошу, – повел он рукой в сторону Лутича, явно жаждавшего что-то сказать. – Не будем о бытовых неурядицах. Мы здесь для того, чтобы восхититься вашим мужеством, узнать о самочувствии, высказать слова полной и абсолютной поддержки и… административные органы тоже должны чего-то сказать. Например, что виновный не уйдет от наказания. Златан! – зашипел он. – Говори хоть что-нибудь!
Араужо подозрительно смотрел на Лутича.
– И что именно из этого правда? – осторожно спросил он.
