Наверное, можно было твердо и уверенно сказать: у Арчи все было хорошо. Он даже чувствовал себя не в пример прежнему неплохо. Особенно если учитывать, что ему не нужно было прятаться от братьев и сестер у себя там, дома. Дома. Дома, из которого Арчи второй год не получал известий. На него однажды нахлынуло: он дольше обычного оставался очень грустным, с трудом удерживал слезы, и не всегда успешно, и с ним говорил такой тип, которого побаивалась сама доктор Густавссон. А она даже с профессором Ларри спорила, и ей было не страшно. Тот мужчина был небольшим, очень живым, носил забавные очки, которые были просто очками, а не кибервизорами, и у него была очень широкая улыбка. На взрослых каналах с такой улыбкой пытаются продать зубную пасту. Зубы у этого доктора Зоннберга были, конечно, что надо, очень белые и ровные. Наверное, он точно рекламировал что-то такое, или стоматологическую клинику – или у него был в ней абонемент на очень крупную сумму, который он методично использовал. У Арчи от его неестественно широкой улыбкой заныли щеки – это же как сильно нужно растягивать рот, чтобы вот так улыбаться. Так мало этого, доктор Зоннберг еще и говорить умудрялся с такой широкой улыбкой.
Этот доктор Зоннберг и объяснял Арчи, что он обсудил с его мамой возможности для Арчи, и они решили, что для него будет лучше, если он останется в центре.
– Ты ведь знаешь, Арчи, что с твоей болезнью тебе нужен очень-преочень хороший уход? – начал он, а затем, поколебавшись, положил руку поверх его руки. Со стороны доктора Зоннберга это было совершенно необязательно, но, видно, соответствовало каким-то там приемам из психологии, чтобы расположить, внушить доверие и все такое. Арчи не был уверен, что ему так прямо необходим был этот жест, но руку вытягивать не рискнул. И при этом ему отчего-то показалось, что доктор Зоннберг держит ее куда крепче, чем нужно, как будто не желал, чтобы Арчи вырвался и убежал. Впрочем, ладно. Его право. Арчи попытался сконцентрироваться на том, что доктор Зоннберг собирается ему рассказывать.
Чисто формально этот Зоннберг, конечно, доктором не был. Когда профессор Ларри спросил его на следующий день, как дела, хочет ли все еще Арчи домой и все такое, Арчи и сказал, что с ним поговорил доктор Зоннберг и убедил, чтобы он больше не хотел. «Доктор», – хрюкнул профессор Ларри. И еще раз хрюкнул. Арчи посмотрел на него: профессор Ларри обводил глазами своих коллег, и на лице у него было такое выражение, словно он хотел сказать, какой этот Зоннберг идиот и как плохо сам профессор Ларри о нем думает. Арчи хотел было спросить: «А разве нет?», но сдержался.
Наверное, доктор Зоннберг был не из врачей, как, например, Османов, а скорей как Ларри Степанов – тоже ведь доктор, пусть и не лечил никого. Как бы там ни было, говорил он гладко, много, красиво, и не за что было зацепиться, чтобы возразить, даже обидеться на него или разозлиться было почти невозможно – он не давал повода. Доктор Зоннберг говорил что-то, подобное речам доктора Густавссон: что у Арчи тяжелая неизлечимая болезнь, что самые оптимистичные прогнозы врачей при самой невероятной и успешной терапии отпускают Арчи около тридцати лет постоянных болей, патологической осторожности и ограничений, что уже Арчи отстает по росту от ровесников на добрые пятнадцать сантиметров, и все потому, что кости сплющиваются, потому что он, такой тоненький, маленький и горбатый, все равно для них тяжелый. И легким уже тесно в грудной клетке, потому что ребра растут совершенно странно – скорей растягиваются, чем добавляют в объеме и массе. И Арчи уже с трудом слышит без слухового аппарата. И – доктор Зоннберг этого не сказал, но Арчи мог добавить сам: волос на голове не осталось – не росли, а которые были, выпали. И что самые мощные инъекции всяких там хитрых веществ ему не особо помогают, потому что нет у него в организме того гена, который помог бы их усвоить. Все это Арчи уже знал, а доктор Зоннберг говорил так, что это звучало необидно и даже не страшно. А доктор Зоннберг все продолжал: рассказывал, что его мама – смелая и сильная женщина, которая не побоялась трудностей и обеспечивала его всем возможным, насколько ей позволяло, разумеется финансовое благополучие. А ведь у Арчи шестеро братьев и сестер, о которых нужно заботиться. «Как шесть?!» – хотел спросить Арчи: было-то четверо – ну, без него. Но осекся. Наверное, что-то все-таки отразилось на его лице, и доктор Зоннберг пояснил:
– Твоему младшему брату скоро исполнится тринадцать месяцев, а младшая сестричка родилась совсем недавно.
Арчи пожал плечами. Наверное, ему следовало обидеться на маму, что она вообще не вспомнила о том, чтобы и ему рассказать. А с другой стороны…
– А они здоровые? – спросил Арчи.
– Вполне, – дружелюбно улыбнулся Зоннберг.
– Это хорошо. Наверное, – добавил Арчи и опустил голову. Он поморгал, чтобы удержать слезы, задержал дыхание, чтобы не всхлипнуть.
