Так что и получалось, что маме нужно было заботиться о них о всех, а тетя Аннаберта выходила замуж, и это тоже требовало подготовки, и вообще у мамы новый муж, и он в принципе не против старших детей.
«Но я могу оказаться сюрпризом», – дополнил про себя Арчи.
– Я мог бы тоже помогать ей. Выучился бы программированию, например, – сказал он и посмотрел на Зоннберга. – Им, наверное, непросто зарабатывать много, чтобы всем хватало. Тогда было не очень легко купить все, что нужно.
– Не стоит беспокоиться, малыш, мы позаботились об этом, – Зоннберг попытался улыбнуться еще шире, и Арчи меланхолично подумал, не лопнут ли у него от напряжения щеки. Нет, обошлось.
– Спасибо, – тихо сказал Арчи.
– Тебе здесь плохо? Может, у тебя есть какие-то пожелания? Арчи, малыш, ты ведь знаешь, что тебе достаточно поговорить с Лизой Кремийон. Или ты даже можешь поискать с помощью твоего замечательного медиаюнита, что ты хочешь, и заказать.
– Я хотел бы велосипед, – невесело усмехнулся Арчи.
– Хм, – Зоннберг сделал вид, что задумался. – К нему не мешало бы заказать и новый скелет, правда? – Бодро произнес он после паузы. – Дай срок, малыш, у тебя будет самый замечательный велосипед, и ты будешь кататься на нем. Или на роликах. Или на антиграв-доске. Как тебе такой вариант?
– Для этого тем более нужен новый скелет, – дернул плечами Арчи и принялся рассматривать стены. Какая-никакая, а попытка бунта.
Доктор Зоннберг отметил ее, не то чтобы оценил, но отнесся с уважением – хотя бы формальным. Он подался вперед и произнес тихо, заговорщицки, хищно сощурив глаза:
– Арчи, дай срок. Ты сможешь все это делать.
– Профессор Октавия тоже так говорит, – буркнул Арчи, всем видом демонстрируя: сказать можно всякое.
– Кстати, вы с ней хорошо ладите? – легкомысленно спросил Зоннберг, а глаза его за линзами очков сверкнули сталью.
Она была угнетающей личностью, если можно так сказать. Арчи очень боялся разговаривать с ней, как, например, с доктором Османовым. Конечно, он и профессору Ларри особенно не доверял, хотя тот был милым и добродушным и все время угощал сладостями, мороженым там, засахаренными орешками всякими. Но профессор Октавия даже по сравнению с профессором Гужита, например, казалась куда более суровым человеком.
А еще Арчи отлично понимал, что доктор Зоннберг, скорей, знает о нем все. Как если бы Арчи был препарированной бабочкой за стеклом в его кабинете. У Гужиты были такие в его лаборатории в общей комнате. Арчи, увидев их в первый раз, расстроился: их было жалко. Потом, конечно, привык, как и к тому, что у Гужиты в лаборатории макаки особенно долго не задерживались, а уж мышки вообще. Но бабочек, таких красивых, таких непохожих ни на что, было отчего-то особенно жалко. Наверное, потому, что Арчи ощущал себя именно так: пригвожденным к этому креслу, или к этой кровати – на которых был и логотип центра, находящимся под постоянным наблюдением, заключенным на территории этого дурацкого центра.
В общем-то, ничего против профессора Октавии Примстон Арчи не имел. Хотя она и могла не нравиться доктору Зоннбергу. Но выбор между Октавией Примстон и Дамианом Зоннбергом был ему очевиден: Арчи знал Октавию Примстон, а этого Зоннберга – нет. И что-то было подозрительное в этом человеке.
– Нормально мы с ней ладим, – отмахнулся Арчи. И снова заскользил взглядом по стенам.
– Отлично, – с готовностью отреагировал Зоннберг. Улыбка у него на лице не изменилась, зубы от напряжения не потрескались, но Арчи не мог припомнить ни одной причины, чтобы верить ему. – А как проходят эксперименты с нейроинтерфейсом?
Профессор Леонора-Мария Робардс – отличная тетенька, неугомонная и шустрая. При этом не обращавшая внимания на постоянные жалобы Арчи. Ей-то приходилось налепливать на него постоянно эти датчики, затем снимать, или в последнее время это был целый шлем, который состоял из двух частей, вроде яйца такой, он закрывал всю голову до плеч, и поначалу было совершенно жутко, потому что Арчи лишался всякой – ВСЯКОЙ – возможности видеть и слышать. Профессор Робардс объясняла ему, что мозг вообще все воспринимает как электросигналы, а глаза-уши – и даже кожа – это просто интерфейс, не лучше и не лучше любого другого, даже хуже, если честно. Она еще что-то рассказывала, перед тем как это шлемояйцо защелкивалось на голове Арчи и он снова лишался возможности видеть и слышать. Но вроде у него, точней у его мозга получалось обрабатывать сигналы, которые профессор Робардс посылала ему, и даже что-то там транслировать обратно; они каждый раз смотрели вместе те сюжеты, которые Арчи передавал вне, и он удивлялся: какие жуткие картинки! Но относительно точные, не без этого.
В общем, неплохо все было. Но почему этот доктор Зоннберг еще и его мнение хотел знать? Разве профессор Робардс не рассказывала ему? Или он хотел, чтобы Арчи поверил, что Зоннбергу интересно его, Арчи, мнение?
Пожав плечами, Арчи обреченно отозвался:
– Нормально все. Как будто вы не знаете.
– Знаю, – охотно признал Зоннберг. – Но мне хотелось бы и тебя услышать.
