Кажется, «Оранжерею» привлекательной нашел не только Захария Смолянин. Многие, многие другие постепенно подтягивались сюда. За два часа Захария поглотил жалкие четыре статеечки из энциклопедии крейсера, но зато познакомился с двумя совершенно незнакомыми ему людьми, которые должны были, как и он, участвовать в конструкции искина города, освежил знакомство с пятью и презрительно фыркнул вслед еще трем, с которыми отказывался приятельствовать на Земле и намеревался продолжить эту традицию на Марсе. Помимо этого, он познакомился с: медиками, инженерами, учителями, просто женой и просто мужем, офицерами, которые находились в увольнении и намеревались служить где-то там, но не в городе, сотрудниками службы безопасности и лицами неопределяемых с первого взгляда занятий, которых побаивались сотрудники службы безопасности. Были и совершенно уникальные типы: ксеномикробиологи. Ксенопротеологи. Ксеногеологи. Избранные, короче. Которых до сих пор можно было по пальцам перечесть. Захария Смолянин не совсем понимал одержимости этих типов инопланетными формами жизни и ландшафтами – все равно прямой контакт с ними исключен, а исследования по умолчанию проводились или с огромного расстояния или через толстый слой плексигласа, либо непроницаемую мембрану, либо еще какую перегородку – и никогда напрямую, – но по крайней мере с ними не было скучно. Они сами казались Захарии ксеносуществами – с альтернативными увлечениями и логикой; с другой стороны, кое-что, почерпнутое в разговоре с этими чудаками, можно было бы применить и в своих наработках. И сама мысль об этом вызывала у Захарии Смолянина очередной приступ самовосхвалений и самолюбований: какой он все-таки умный, ловкий и находчивый.
За ужином капитан обратился ко всем пассажирам – в количестве без малого трех тысяч человек – от имени экипажа в составе трехсот с небольшим, привычная в общем речь: летим туда-то на такой-то посудине, рады, что вы здесь, сделаем все, чтобы вы оставались и дальше рады, бла-бла. Захария Смолянин, уже в других лосинах, других же туфлях, с двумя шарфами на шее, с многочисленными браслетами на запястьях, лениво похлопал капитану и поискал глазами того лейтенанта. Обнаружил его, игриво улыбнулся, подмигнул, отпил вина, пострелял еще глазками и обратил внимание на соседей по столу. Лейтенант, не будь дураком, глаза прикрыл этак неторопливо, чтобы и внимания не привлекать к их с Захарией перестрелке, но и дать этому жуку понять: погоди-ка, отомщу-ка.
Он, этот лейтенант, Николай Канторович, тридцати одного года от роду, действительно прошедший два контрактных срока, которые оставили значительный след и на его банковском счете, и на теле, стучал в дверь каюты Захарии Смолянина в двадцать три часа сорок одну минуту по корабельному времени, которое – пока – соответствовало среднетерранскому. Захария Смолянин, в пижамных штанах, но без пижамной куртки, в огромных тапках со свиными мордами, с полотенцем на голове, открыл дверь, склонил голову и ухмыльнулся.
– Я хотел лично удостовериться, что ваша дислокация так печальна, как вы дали знать сегодня в полдень, – вежливо сказал лейтенант Николай Канторович. Губы его подрагивали от едва сдерживаемой улыбки, темные, смолянистые, самую малость лукавые глаза внимательно изучали Захарию – с его физиономии, которая уже подверглась всем необходимым и избыточным процедурам по уходу, они перетекали на шею, на которой болтались три цепочки с бесчисленным количеством подвесок, на костлявые плечи, на грудь, на живот, на пирсинг в пупке, на просторные штаны. Прозрачные, сволочь такая. На эпилированный лобок. На член. Снова на лицо, на котором радостно поблескивали бесстыжие голубые глаза.
– Прошу, – трагично сказал Захария. – И вы сможете лично убедиться, как ужасны те условия, которые я согласился претерпеть во имя высокой цели.
Он простер руку внутрь каюты – с иллюминатором, между прочим – и убрался с пути.
Николай Канторович сделал пару шагов внутрь. Дверь за его спиной закрылась. Он посмотрел на Захарию.
Захария Смолянин использовал иллюминатор по прямому назначению – чтобы смотреть на то, что происходило за бортом. Любоваться, если настроение позволяло. Хмуриться – бездне в любом случае плевать на эмоции, а душу отвести можно. Этим ли он занимался за две секунды до стука лейтенанта Канторовича или успел переключить в обзорный режим и только тогда открыл дверь, можно было только догадываться. В любом случае, он угадал и отношение лейтенанта Канторовича к бездне; непонятно было, этого ли добивался пронырливый Захария Смолянин, совершенно не испытывавший благоговения перед чинами и вышестоящими, но простому офицеру такое отношение избалованного колибри было по душе.
– Это роскошь, – сказал лейтенант Канторович, кивком указав на иллюминатор. – Из трех с лишним тысяч помещений на крейсере иллюминаторами оснащены где-то семь процентов. Такими иллюминаторами – что-то около четырех дюжин помещений. Вы в очень элитном клубе, господин Смолянин.
