Захария Смолянин хотел бы думать о себе как о хищнике, вышедшем на охоту. Диком коте, например. Благо, и лосины на нем были леопардовой раскраски. Черная краска светилась в сумрачном освещении этаким зловещим черно-красным свечением. Что посветлей – просто отражало свет. Стоили эти лосины умопомрачительно дорого, видите ли, изготовлены с применением новейших технологий, безупречно соответствовали форме тела, обладали частичными терморегулирующими функциями, даже сообщали какую-то хрень о физиологическом состоянии нижних конечностей, полового органа и даже отчасти внутренних органов чуть ли не до диафрагмы – хотя заканчивались в соответствии с последней модой на добрых двадцать сантиметров ниже пупка. А самое главное – снимались легко и не теряли форму, если что. Даже, если «если что» случалось неожиданно, могли немного дезинфицировать. Захария Смолянин считал их рациональной инвестицией, имел удовольствие неоднократно в этом убедиться, а что дедушка считал недопустимой «такое убожество и плевок в лицо всем здравомыслящим людям», так Захария хотел бы познакомиться хотя бы с одним здравомыслящим человеком – и совсем не для того, чтобы плюнуть в лицо, скорей чтобы облобызать такое диво дивное. Он даже коготки бы не выпускал по случаю такого праздника, ну разве только чтобы удержать здравомыслящего человека рядом с собой хотя бы пятнадцать секунд. Впрочем, на данный момент голова Захарии Смолянина, волосы на которой, между прочим, были выкрашены в лиловый цвет, а часть прядок еще и светилась, была занята совсем иным: он хотел поймать в свои когти капитана этого саркофага, чтобы высказать все о комфорте этого корабля вообще и кают бизнес-класса в частности.
На него обращали внимание. Более того: на него пялились. Захария Смолянин шел по коридорам, стараясь сохранить походку поизящней, и кокетливо стрелял глазами по сторонам. На его губах, накрашенных новомодным почти незаметным блеском (с ароматом липового меда, между прочим, с экстрактом все той же спермы пчел), играла самодовольная полуулыбка. Встречавшиеся ему люди замечали и полуулыбку, и все остальное, но улыбаться в ответ, игриво шевелить бровями или как-то иначе высказывать симпатию не спешили, скорей наоборот. Но Захария не обращал внимания на такие мелочи. В конце концов, он здесь не для того, чтобы вызывать восхищение. А всего лишь чтобы высказать капитану свое «фе».
Что было удивительным в этой поездке, даже не так, что удивляло неприятно, так это обилие людей в форме. Уже по окончании первой стометровки Захария начал всерьез опасаться, что он случайно оказался в казарме вместо корабля-носителя кают класса люкс. Вот так его надурили. Отправляли на интрагалактический крейсер, а засунули в галимую казарму, наполненную этими дуболомами, пусть и из космовойск.
С другой стороны… Эти дуболомы, пусть и из космовойск, были всяко представительней, чем те хлипкие создания, с которыми Захария предпочитал общаться. Больше из протеста, из этого юношеского желания доказать свою самость, которое все не выветривалось из его хорошо отстилированной головы. Благо в его жизни было немало людей, которые просто нарывались на то, чтобы он доказывал им свою самость.
Не все и не всегда упиралось в то страстное желание, которое похоже на подземную реку, выплескивавшуюся на поверхность земли только в паре мест, а остальное время бурлившую в скалистых породах где-то в пятистах метрах, кое-где – в двух-трех километрах под землей, с грохотом вливавшуюся в океан, чтобы раствориться в нем бесследно. Были ведь и такие экземпляры, которым жизненно необходимо было отстоять свое право быть не таким, как все. И от своего ближайшего окружения отличные, и не как весь мир. Захария Смолянин знал их. Сумасшедшие типы. Сам он довольствовался малым. Подразнить дедушку, заставить бабушку трепетать от негодования. Подергать за хвост папу – примерного сына и зятя, подставиться под обреченный взгляд мамы – примерной жены и невестки. Возможно, пройтись павлином перед многочисленными знакомыми тоже из тех самых, дедовых сослуживцев, которые смотрели на него с нескрываемым неодобрением, но и на его родителей – с видимым высокомерием и с тщательно скрываемой завистью: Захария Смолянин пытался сойти за воинствующего, революционно настроенного подростка, а вырос в эксцентричного и относительно миролюбивого типа, не самого плохого специалиста. Зато не был замечен во всяких там массовых бунтах и всякой прочей социалистической хрени. Это желание – казаться скорей эксцентричным, но жить в благоденствии – определяло стиль Захарии Смолянина. Побуйствовав немного на денежки родителей и бабушкины, он занялся развитием своих талантов, тем более их хватало. А жажду быть независимым от мира, которую невозможно укротить, а только утолить, – то, что определяло жизни некоторых избранных, в чем те могли преуспевать, либо которая разбивала их о скалы, как та горная река, он рассматривал как клинический случай тяжелого психического заболевания.
