«Хорошо, что все уже позади», – подумал я, и из меня, как из брандспойта, вырвался целый фонтан воды. В руку толщиной, не меньше. Посидев немного на каменном парапете, бесстрашно, спиной к воде, я почувствовал, что начинаю замерзать. Первым делом я снял ботинки и вылил воду из них. Выкинул безнадежно промокшие сигареты и спички. Повздыхал над изувеченным водой паспортом. Денег, хотя бы и мокрых, не было ни копейки. Еще год ушел на то, чтобы отжать тряпки. Вещи сопротивлялись. Особенно долго не сдавалась телогрейка. Но выкинуть ее было жалко, совсем новая была. На подмокшей бирке еще до сих пор можно было разобрать артикул, сорт и цену – 17 руб. 40 коп.
Рассвело. В наступившей после купания тишине и трезвости город показался совсем другим, почти незнакомым.
– Здравствуйте, – поздоровалась со мной плохо одетая старушка. – А я видела, как вы летели с моста. Не ушиблись? Меня матушкой Ксенией зовут. А вас?
– А меня Владимир.
– Я так и предполагала.
– Интересно, почему? По каким таким признакам?
– Сегодня его день.
– Кого его?
– Святого равноапостольного князя Владимира. А вы и не знали, что именинник?
– Нет, не знал…
– С советскими это, к сожалению, бывает. Вам надо сейчас согреться. Выпить горячего кофе…
– Я бы с удовольствием, но, к сожалению…
– Нет, вы не думайте, денег я дам. Мне много подают, – с этими словами она протянула мне мятую десятку. – Не побрезгайте…
Она выглядела законченной, прямо картинной нищенкой. На голове рвань-платочек; вылинявшую футболку с надписью «Boss» сверху венчал ворот шерстяной кофты (надетой, выходит, на голое тело?). Юбка – та еще. На ногах армейские бутсы, со съехавшими к ним чулками. Весь ее жалкий вид, казалось бы, должен был вызвать во мне брезгливость. Но не вызвал. И не потому что десятка… Лицо… Лицо было очень доброе, взгляд теплый и разумный, а речь чистая.
– Не болейте. – Она пошла дальше, сильно шаркая тяжелыми ботинками, за ней тянулся шлейф разрозненных слов:
– Конечно, это он. Это его дела. Как славно…
Кофе оказался очень кстати. Он был сладкий и горячий. Я с наслаждением пил уже третий стакан и думал над ее словами. Потом вспомнилась фраза того мужика из пивной очереди. «Обостряй свои сенсорные способности. Видь не то, что тебе показывают, а что есть на самом деле». «А правда ли, – подумал я, – спасший меня был матросом? Может, мне так только показывали?» А точно ли тот человек в очереди за пивом был вором? А верно ли, что эта славная бабуля – просто опустившаяся побирушка?
Поколебалась моя уверенность в однозначности видимого. Подумалось, а может, мир, жизнь и люди устроены сложней, чем кажется такому, как я, верхогляду? Но увидеть не свое, привычно трехмерное и грешное, а другое мне было пока не дано…
Когда я вышел из закусочной, солнце шпарило вовсю, и мой наряд скоро совсем высох. Вот только телогрейка не давала забыться.
Я проснулся и просто лежу. Клевое убежище. И мягко мне на этих рулонах, и тепло. Главное – никто там за стеной или на кухне не шуршит. Спросить с меня некому. Но все равно – стыдно вспомнить. Вчера американское кожаное пальто продал в «Джолта-ранге» за десять рублей. Чтобы пропить, продал. Пальто было еще довоенное, светло-коричневой кожи, укороченное, с нарукавничка-ми в конце рукавов, чтобы не задувало. Досадно. Хорошее пальтецо было.
Обычный вопрос загулявших пьяниц «Где я?» – меня не мучил. Я четко представлял себя лежащим посреди Большого Харитоньевского переулка, с левой стороны от центра. Где-то здесь родился художник Павел Федотов. Но тогда здесь была почти деревня. Куры, гуси и свиньи свободно расхаживали по улице. Встречались и коровы. Вот кайф был. Но это понятно мне, человеку конца двадцатого века. А им-то, не нюхавшим мерзостей мегаполиса, казалось, наверное, дикой отсталостью. Навоз там, мухи и вообще.
Тут недалеко Пашеко работает на Главпочтамте, и мой инфернальный Витек живет на Жуковского. Все – вроде бы рядом, но каждый представляет собой вершину незримого треугольника. Получается: рядом – врозь. Вчера надеялся треугольник уничтожить, а людей объединить. Зашел в диспетчерскую Витька, он – на вызовах. Пашеко и искать не стал, ему ж надо прямо на пост приносить.
На вырученные у индусов деньги взял бутылку, и где она? Эта, что ль? Ишь, фигуристая! Сколько там осталось? Грамм сто пятьдесят? Я почти проспался и не хочу все начинать снова. Стыд жжет. Стыдно. Никогда еще стыд так не жег. Хорошо помню вчерашнего чувака, общего знакомого одной там… Да это не важно, кого. Хотя и виделись-то мы с ним только раз, но оба узнали друг друга. Поймал на себе его презрительный взгляд, когда торговался с буфетчиком за пальто. Откуда они, такие всегда сытые и денежные, такие благополучные берутся? Что ты послал мне в своем взгляде? Таких взглядов, чувачок, я сотни и тысячи перекидал на своем веку. И что ж, каждому отвечать исправлением нравов и приличным поведением?
Да-да, все знаешь, и презирающего тебя ненавидишь, а все равно презрение ранит.
