Смутно помню, что вчера после этих индусов в «Джолтаранге» долго искал пристанища. Не то что не мог добраться до дома, а просто не хотел приносить в дом, где милая жена, почти девочка, и сынок-лопушок, – не хотел приносить на подошвах ботинок всю эту грязь.
Вообще-то интересно, как я этот заброшенный домишко учуял? Каким органом чувств? А если допить фигуристую? Нет. Тогда снова нельзя будет домой. А если… Нет!
Почему Витек инфернальный? Он однажды днем зашел ко мне с Пашеко, когда у него для раскрутки меня было всего одиннадцать копеек. На маленькую пива. Но он знал, что стоит уболтать меня проглотить эти 250 грамм пива, как дивно-художественное продолжение я сам сочиню. И ведь прав оказался.
Что нас троих свело? Что все трое опустились? И сидим, дальше падать некуда, на самом дне? Витек был несостоявшимся вокалистом, я – поэтом. Но наше несостоявшееся было еще в несостоявшемся впереди. У одного Пашеко все жизненные пики, все состоявшееся было уже позади. Он был дисквалифицированным фотохудожником. В итоге работали: Пашеко – вохровцем, Витек – сантехником, я должен был бы гальюны драить, но болезненное пристрастие к шрифтам вырвало меня из этой пограничной сферы услуг, и я временно работал художником-оформителем.
Все выравнивает и примиряет водка. Все самолюбия обезболиваются, все амбиции мертвеют, все надежды и упования сгнивают на корню и разрушаются, как больные зубы. Все трое были не просто пьющими, а энтузиастами этого дела. Как отслужившую свое условность, все трое давно отряхнули с себя правила поведения для благоразумных и благонравных. Все формы поведения не устраивали нас, кроме ничем не ограниченной свободы.
Продавая пальто, я демонстративно выходил из нормы, шокировал добропорядочных граждан. Но надев его, я – человек сильно пьющий, может быть, шокировал бы их еще больше. Потому что пальто контрастно горело на мне. Было мне не по чину. Его кожа, словно опаленная ожогом, отслаивалась от моей. К презрению людскому нельзя привыкнуть, и потому стыд больше или меньше жег меня всегда.
А чем отличаются стыд и срам? Не знаю, сложный вопрос. Наверное, срам – это то, что происходит с потерявшим себя человеком на людях. А стыд всегда с тобой, стыду не требуется зритель или свидетель. Срам ярче и короче, стыд интимней и длительней. Если так, то страшно, безнадежно свободный я жил день и ночь в натуральном аду.
Но все эти штуки с огнем опаляющим и кожей на пальто, пошедшей от ожогов волдырями – ни больше ни меньше как малохудожественные образы. А жжет и горит вполне реально. Кожа просто умоляет потушить пожар. Да что же это такое, в самом деле? Зуд так силен, что, еще не оторвав головы от мягкого рулона, начинаю чесаться. Дальше – больше. Через десять минут я уже не чешусь, а раздираю кожу нечистыми ногтями. Чешется абсолютно все тело, каждый его квадратный миллиметр. И чешется во всем повинная голова.
Если прямо сейчас выйти на улицу и поехать домой, то своей чесоткой – новым видом социального неблагополучия – придется шокировать граждан. Но коли я уже сейчас не могу сдерживаться и чешусь во всю ивановскую, то что же будет на людях? Не подумают ли бедные горожане, что вот еще один сбежал из лепрозория? И начнут брезгливо от меня отступать. И в дико переполненном транспорте вокруг меня образуется огромная и непонятная в такой перенаселенности воронка. И один человек среднего возраста с усами скажет как бы не мне, а в сторону: «Я бы таких кнутом сквозь строй прогонял». А одна женщина с несчастными, но гуманными глазами скажет с большим чувством: «Как вам не стыдно! Вертухай вы этакий».
На своей станции я со чпоком вылетел из вагона. Не оборачиваясь, я летел– бежал-ехал домой и думал одно: так вот как жжет настоящий стыд?
Милая моя жена работает в какой-то стройконторе. Когда она меня расспрашивала, утешала и мыла, она сказала странную фразу: «Дорогой, ты, кажется, спал на стекловате. Это чешуйки стекла проникают сквозь любую одежду и вызывают нестерпимый зуд».
Это чешуйки стекла?..
Я уже целый месяц жил у мамы и столько же не пил. Брат, едва прослышав о моем возвращении, тоже оставил свой семейный очаг и переехал к нам. Причем он не дублировал, не копировал меня, просто ревниво относился к видимым одному ему льготам моего положения.
– Николаич, – спрашивал я его, – а какой смысл? Все-таки там ты, как примадонна цветами, окружен графскими отпрысками. А здесь – все больше люди простые.
И правда, там его окружали три поколения аристократок – теща, жена и приемная дочь. Мне до сих пор не ясно, передается ли дворянство по женской линии, но очевидно, что в сознании, психологически – передается. Эти три женщины по праву или нет считали себя вполне легитимными продолжателями той ветви русского дворянства, которая трижды и весьма заметно отметилась в истории нашей литературы. Валеркина теща, кажется, не имела фамильных бриллиантов (впрочем, кто ее душу знает?), зато отменно солила белые грибы. Таких вкусных да еще под водочку я уже никогда не едал.
