Однако при самом хорошем отношении к падчерице Валера не делал последней глупости: не удочерял. Это я приветствовал:
– А то знаешь, братан, будет, как у нашего Левы – старшего технолога седьмого цеха. Только он девочку удочерил, как жена подала на развод. А Лева, так и не вкусив всей сладости брака, долго еще будет платить алименты. Так-то, Николаич.
– Не знаю, какие они графья и графини, а жмоты, Михалыч, страшные. Теща уху, кроме как на консервированной кильке в томатном соусе, не варит. После второй такой ухи изжога поднимается страшная. Зато всегда есть деньги на новую мебель, скатерти, шторы там всякие, посуду. Мама с дочкой одних импортных сапог за зиму четыре пары снашивают. А у нас – другое дело. Отец заполняет холодильник, и килькой там даже близко не пахнет.
– Но в перспективе, Николаич, ты сюда надолго или насовсем?
– Да Бог с тобой. Какие ты глупости говоришь, Михалыч! Это же просто с моей стороны разумная диетологическая пауза. Ты просто не догоняешь, сразу видно – никогда не ел уху из консервированной кильки.
– А может, это только при тебе такие строгости? А нагрянь ты внезапно, глядь, они осетрину жрут? Ты не смотрел под подушкой? Наверняка там здоровенный ломоть осетрины лежит и плачет масляными слезами: «Где Николаич, почему он так долго не едет»?
Зря я это сказал. Потому как и без моих подсказок брат был склонен к недоверию, даже – подозрительности. Взгляд у него сразу потускнел – верный признак работы ума в дурном направлении. Неужели Валерка всерьез взял мою завиральную гипотезу в разработку?
– Все может быть, Михалыч. Женщиночки – народец коварный.
– Ты, Валер, сейчас работаешь?
– Подыскиваю. Летом, знаешь ли, жарко работать.
– Но что-нибудь нашел?
– Есть на примете одна контора Министерства среднего машиностроения.
– Мне это ничего не говорит.
– На войну работает.
– То есть – секретность, допуски?
– Конечно.
– А тебе это надо?
– Видишь ли, у них конструкторы не на окладе, а на сдельщине. Заработок – от листажа.
– Так ведь пахать придется.
– Это и останавливает. Ладно. Пойду, Михалыч, пройдусь. Может, кинишко какое посмотрю…
Едва брат ушел, появилась мама:
– Ты помнишь наше условие, сын? Сегодня заканчивается твой испытательный срок – месяц. Если ты до утра ничего не отчебучишь, мы с отцом оденем тебя в приличное.
Это «приличное» я видел и даже примерял. В зеркале отразился возрожденный из пепла Феникс. Я думал так: как оденут в «приличное», еще пару-тройку дней выжду, а там переберусь к жене и сыну. Ну в самом деле, сколько можно?
Внезапно мелко-меркантильные мои соображения прорезал грубый электрический звонок. Я даже вздрогнул. Но так как два последних разговора – с братом и мамой – происходили у входной двери, я, оказавшийся ближе всех к ней, ее и открыл. А за дверью стоял Витек. Чуть дальше, я его даже не сразу заметил, – Пашеко. Меня обожгло радостью. Но как сок с мякотью, радость была с какой-то мутью.
– Имей ввиду, – тихонько, только для меня сказала мама, – если что, я всех с лестницы спущу, я им такой разгон устрою!..
Мама прошла в кухню, а я, наскоро сунув ноги в ботинки, уже с лестницы крикнул ей:
– Немного погуляю, – и быстро захлопнул дверь.
Теперь я вновь оказался в своей тройке. Определенный образ жизни, который вы длительное время вели, так просто вас не отпустит. Вам будут видения и галлюцинации, наваждения и мороки. Вы услышите чарующие звуки и ласковые голоса: «Встань и иди! Тебя ждут».
Ты трезв на диво, а к тебе ластятся и шепчут в самые уши: «Это – не твое! Не твое, нет!»
Рядом с мастерской металлоремонта недавно установили пивную палатку. Я что-то не заметил ничьей злой и направляющей воли, стало быть, ноги нас сами к ней вынесли. Витек спросил у Пашеко:
– У тебя что-нибудь есть?
Витек никогда не спросит напрямик: «У тебя деньги есть?» Он весь в этих уклонениях и околичностях. Я в последнее время – тоже. Но не потому что подражаю ему, просто так легче маскировать свой алкоголизм.
– У тебя что-нибудь есть? – спросил у Пашеко Витек и, приобняв меня, продолжил: – Хорошего человека надо уважить.
– Буквально позавчера у меня было двести пятьдесят рублей, – ответил Пашеко. – Мы с Ласкиным сдали в издательство серию открыток. Но сейчас – увы.
– Павлик! – сокрушенно-укоризненно сказал Витек. – Ну, как же так можно, приходить к больному (он опять приобнял меня), ты меня извини, как пуля на излете? Я имею ввиду – без апельсинов.
Пашеко изо всех сил поскреб по сусекам и вывернул семнадцать копеек. У себя Витек обнаружил еще меньше – тринадцать копеек. Мне в моем положении деньги вообще не полагались, но сквозь слой воды в луже мне что-то такое мелькнуло и, наклонившись, я поднял из воды алтын.
– Тридцать три копейки, – подытожил наш медиум. – Всем – по маленькой! – сказал он уже в окошко.
Рядом с нами, видимо, опохмелялась, и тоже маленькой, хорошо одетая женщина лет тридцати с прыгающими в зеленых глазах чертями. Ну, не чертями, а так, бесенятами. По виду – торгашка.
