– А у тебя – ничего, – сказала она Павлику, едва дотронувшись до его штанины, и закатилась таким звонким смехом, как будто у нее горло было из чистого серебра.
Я глянул и обомлел. Такого шланга, идущего по всей штанине до самого колена, я еще не видел. Сильнейшее переживание дня. Непонятно одно, как я этого столько лет не замечал?
Маленькая, хоть и действительно была маленькой, после месячного воздержания на меня сильно подействовала. Тем более пиво было хорошее, свежее. Как захотелось продолжить!..
Пашеко, переждав громыхающий мимо трамвай и, очевидно чувствуя ту еще, внушенную Витьком вину, сказал:
– В принципе, можно продать мою куртку. Японская, между прочим, – девяносто рэ. Но сейчас – хоть бы за тридцать.
– А где тут толкнуть? – спросил Витек, и я почувствовал, что вопрос направлен мне, потому что я тут живу.
– На Рогожском рынке, – сказал я предательским голосом. Предательским потому, что свое можешь продавать хоть до трусов, а товарища раздевать – последнее дело. Но все, что я кроваво наработал за месяц воздержания, теперь, после маленькой, посыпалось со страшной силой. Ай-ай-ай, как мало, оказывается, надо для возвращения в первобытное состояние!
Однако на Рогожский можно было не заходить, потому что шикарные милицейские фуражки уже издали были видны. Они были видны отдельно от милицейских тел, как их эффектное декоративное завершение. Сами тела скрывались за ржавыми воротами. Отоваривались ли там менты за свои кровные (что мало вероятно) или же просто шерстили частников, как привыкли, какая, собственно, разница?..
А мимо нас шли, ехали и шкандыбали самые простые советские люди, каждый из которых был кратно дееспособней всей нашей ватаги. Все нормально – вот и зависть вернулась. Я вообще-то не очень завистлив. Завидую только тем, кто обладает хорошим чувством юмора (девчонок охмурять) и всегда имеет при себе деньги (для того же самого).
Пошли куда глаза глядят, по Тулинской.
Пошли по Тулинской, но не везло. Первый же, кому Пашка предложил куртку, показал ему удостоверение оперативника.
– Эти с тобой? – спросил он.
– Нет, они сами по себе, – рыцарски ответил Пашеко.
Так нас стало двое. Оглушенные тем, что Пашку забрали, минут пять мы шли молча. Наконец Витек родил, ну, что ли, идею нашего движения:
– Вчера были у одного художника, ты его не знаешь, так у него на кухне какая-то гибель порожней тары. Может, зайдем? Мне чего-то кажется, что получится.
– А где это? – слабохарактерно спросил я. Потому что обычно на такие мизерные шансы я не ловлю. Микроскопическая эйфория от той маленькой кружки давно прошла, и почему-то казалось, и твердо казалось, что ни хрена из нового предприятия не получится. Все – к лучшему. И если не получится, то поутру меня точно оденут в приличное. А одеться в приличное в настоящий момент, может быть, вообще означает – снова стать человеком? Положение было переломным, и дальнейшее зависело только от меня.
– Ты спросил, где? – сказал Витек. – Не знаю, не помню точно. Где-то на Земляном валу. Мне бы только дом вспомнить…
Земляной вал я знал даже лучше, чем свои пять пальцев. Ведь он находится ровно посередине улицы Казакова, где я родился, и Ново-Басманной, где прошло все мое великолепное детство и юность. Знал я и художника, но не лично, а по его работам. Таким красивеньким работам, как бы сейчас сказали – гламурноватым.
Знал я и дырявую память Витька, которая помешала ему профессионализироваться, как вокалисту. В самом разгаре песни он вдруг намертво забывал слова. Какое-то время он это скрывал, напевая нечто невразумительное, как бы на специфическом кабацко-цыганском жаргоне, что-то вроде нара-най-най-на. Потом делал проход по эстрадке, двумя руками откидывая длинные волосы, с как бы охмеленной и потерявшей всякую осторожность головы. Но на самом деле голова эта напряженно работала. Витек судорожно думал, как бы встроить в канонический, но забытый текст другие слова. Главное было – попасть в размер. И вдруг, что-то надумав, он делал знак музыкантам и начинал как бы в продолжение предыдущего даже не блатную, а хуже и грязней:
Что именно означенные женщины там пили и ели, того никакая бумага не выдержит. Буквально через минуту, как только до публики доходил первобытный смысл, на исполнителя обрушивался страшный гвалт из свиста и аплодисментов. Не тайна, что многие и приходят в кабак за кабацким угаром. И вот наконец удалось угореть им. Витька буквально забрасывали, засыпали деньгами.
Весь в лучах своего триумфа Витек небрежно, на ходу бросив официанту: «Две водки-джюсс», – подходил ко мне:
– Видишь, Вова, как легко достичь успеха? Я, старичок, давно постиг, как овладевать публикой. Но честно скажу – это омерзительно. А в других категориях – грех. И, может быть, – страшный.
Официант принес водку, и навернувшаяся было слеза моей растроганности так никогда и не капнула в принесенный им пошлый бокал.
