Но так бывало не часто. Обычно же «парное» уходил к другим, памятливым, способным не «приезжать» на нужную ноту, а сразу и не фальшиво брать ее, словом, не имевшим военного детства, не сидевшим в детском саду в рядок на горшках, в которые от вечного недоедания выпадала прямая кишка. Упокой, Господи, душу Марии Васильевны, которая, не брезгуя и не ругаясь, заправляла эти кишки обратно…
Все еще продолжая по инерции привычки, с более сильными не конфликтовать, а беспринципно стремиться к миру, я положился на неважную память Витька. И напрасно. Зря я понадеялся на нее, потому что Витек не памятью искал нужный дом, а каким-то интуитивным щупальцем. Вскоре он его нащупал.
– Вчера, старичок, были у тебя, – сказал Витек хозяину не то квартиры, не то мастерской.
Из-за Витькова плеча я видел не его собеседника, а троих сидящих за столом. Глубокое блюдо, полное исходящими паром котлетами, обрамлялось двумя бутылками водки. И все вместе – очень, очень благородно: и натюрморт на столе и едоки котлет. Композиция.
– Я слушаю вас. Вчера вы здесь были, и что?
– И видел огромное количество пустой тары. Уступи ее нам.
– Вся тара, – художник сделал широкий жест рукой, приглашая в свидетели своих друзей, – на столе. Была тарой, стала закуской и водкой.
– И ничего?.. – почти трагически спросил Витек.
– Почему ж, есть энное количество с продавленными внутрь пробками. Я, например, не умею их извлекать. Если вы умеете, посуда ваша.
– А где она?
– Пройдите на кухню… Но меня ждут, поэтому, когда будете уходить, просто хлопните дверью.
Мы оба прошли на кухню и через пять минут все постороннее извлекли. Посуды оказалось рубля на три.
На водку не хватало и потому взяли в «Молдове» бутылку «Лидии», а у подворотни, ведущей во двор, в киоске – пачку «Дымка». Сидя на лавочке в тихом дворике, так что и не верилось, что совсем рядом ревет Садовое кольцо, мы эту бутылку постепенно раздавили. Но не так, не так, как делает подзаборная пьянь, глотающая все без разбора – и гнусный лосьон, и благородный мускат. Мы-то знали, что «Лидия» немного должна отдавать земляникой. И вот эту-то земляничину мы и ловили.
– Ну, что, ты ее почувствовал? – спрашивал я Витька, полагаясь на остроту его органов чувств.
– Пока нет, а ты?..
Всему бывает конец, и «Лидия» – не исключение. Мы еще поговорили, покурили. Приходилось разбегаться. Мы и пошли, но не той подворотней, которой вошли во двор, а боковой. Той, что выходила на тогдашнюю улицу Чернышевского. Здесь, на самом выходе висел почтовый ящик. Витек, о чем-то рассуждая, оперся о него. Прямо под ящиком, на асфальте стояла черная ношеная хозяйственная сумка. Я вяло, можно сказать, пассивно уронил на нее свои глаза. А Витек, вот чего у него не отнимешь, очень чутко перехватил мой взгляд и взглянул на нее уже зряче. Потом, как бы не о том и не про то он, напевая что-то вроде нара-най-най-на, несильно, как в пантомиме, полусклонился, подцепил сумку двумя пальцами и быстро пошел в сторону центра. Было впечатление их органической слиянности. Казалось, что всегда этот парень носил двумя пальцами эту сумку. Отойдя от почтового ящика метров на четыреста, мы зашли в первый попавшийся подъезд и поднялись на второй этаж. Витек стал потрошить наш трофей. Во-первых, он нащупал бумажные деньги. Это были две десятки. Но была еще куча мелочи, сплошь серебро, рублей пятнадцать.
– Все, Вить, хорош! Остальное брось! Это ж, в случае чего, – улика. И повесят кражу. Пошли-пошли!
– А две пачки пельменей? А скромное, чуть не метровое, ожерелье из сарделек? – спросил Витек.
– Брось, и погнали отсюда!
К моему удивлению, он послушался меня, и мы вышли из подъезда на улицу.
– Давай в «угловой»? – полуспросил я.
– Подожди меня здесь, – сказал он и сделал движение к этому проклятому подъезду, на котором мы могли погореть. Я вцепился ему в плечо. Он рванулся, скинув мою руку, и пошел.
Сильно растянулись во времени эти две-три минуты ожидания. До того сильно, что я успел вспомнить во всех подробностях одну историю. Я тогда уже давно и устойчиво не пил. Года четыре. Дела мои поправились, но старых друзей я не забывал. Может быть, предчувствуя относительность своих опытов трезвости? Может быть, подсознательно уже тогда зная, что будет же когда-нибудь и им конец? А тогда с кем я выпью?
Разумеется, эта полоса не особенно часто ознаменовывалась встречами с Витьком. Но встречались. И как-то раз он мне сказал:
– Старый, чего-то керосин в организме кончается. Нужна бутылка водки.
– Места знаешь? – спросил я.
– Да тут таксопарк рядом, так что… Сходишь со мной?
Обо мне он не беспокоился. Знал, что деньги у меня есть, и я за два-три рубля всегда доберусь до дома на тачке.
– Пошли, – сказал я. Мне казалось, это недружественно, щеголять перед болящим образцовым здоровьем.
Витек действительно знал места, и бутылку водки достал без проблем. Но пока он ходил туда-сюда, пошел дождь, сначала слабый и редкий, но потом – довольно приличный. Мы с ним укрылись в какие-то кусты, он сорвал с бутылки пробку и надудолил себе полный стакан. Выпив водку, он грубо сунул стакан мне в руку:
