Гороховый суп я похлебал с удовольствием. А перловку с какой-то немыслимой мясной обрезью – только поковырял. Почтенные воры казенной пищей, сколько я мог видеть, вообще брезговали. У каждого был кое-какой домашний приварок. Тут было и сало, и куры, и колбасы. Видно, уходя на посадку, они оставляли позади себя хорошо обеспеченный тыл. Видно, трудами своими заложили прочные основы безбедного существования. Я на такую помощь из дома рассчитывать не мог. Я ведь не воровал, а всего лишь работал.
Почти сразу после обеда меня вызвали к врачу. Это была наша первая встреча. Человек средних лет и приятной наружности предложил мне садиться и представился:
– Давайте знакомиться. Я – ваш лечащий врач. Меня зовут Олег Ефремович. Знаю-знаю, что вы здесь не по своей воле. У нас здесь «двойка», а специалисты по вашим немощам, к сожалению, в «шестерке». Но карантин… – он развел руками. – Не думаю вас долго задерживать. Максимум – месяц. Теперь расскажите о себе. Какого рода ваши болезненные ощущения и давно ли они у вас?
Белизна его халата соперничала с ослепительной белизной хорошо накрахмаленной и выутюженной сорочки. Нередко имея дело с психиатрами, я уже к этому привык. Видно, в Alma-mater им читали спецкурс «Психотерапевтическое воздействие на душевнобольного чистого белья». Его галстук также выглядел безупречно. И если в отделении полно было небритых личностей (парикмахер посещал нас раз в неделю), то собственные щеки Олега Ефремовича по их гладкости можно было бы сравнить с чичиковскими.
– Да не шарьте вы таким жадным взглядом по стенам. Еще успеете, – сказал доктор.
Я и не думал. Хотя одна стена, снизу доверху увешанная небольшими картинами и рисунками, была очень любопытна. Чувствовалось, что работы тщательно подобраны. Очень разные по технике исполнения и сюжетам, они поражали своей неповторимой оригинальностью. Два-три пейзажа были единственной данью реализму.
– Откуда такое богатство? – спросил я.
– Творчество больных. Люблю, собираю, изучаю. Я вижу, вам понравилось?
– Такого, – я повел рукой в направлении картин, – в кабинете врача просто не ожидал.
– А которые, если не секрет, понравились вам больше других?
– Вот эта и эта, и эта, – краем глаза я заметил, что он делает какие-то пометки в блокнотике.
– Да, вы верно подметили, – перехватил он мой взгляд. – Дело в том, что в своей практике я использую их как своего рода тесты. И поскольку мы с вами говорим откровенно, я бы еще спросил: а какая же из трех понравилась вам наиболыне?
– Тут вообще-то нечему нравиться в обычном смысле. Это же не новые каноны прекрасного. Скорей – безобразного. Но за оригинальность выделил бы вот эту.
– Все верно, а я мог бы и сам догадаться. И назовем ее…
– Так скоро ее не назовешь, – я задумался. – Но чтобы не терять времени и чисто условно, можно назвать «Пьяница».
Это был небольшой холст, примерно тридцать на сорок пять. На нем, по-видимому, маслом было изображено некое существо. Существо это сидело за столиком с трехгранным стаканом на нем и двумя бутылками с неестественно вытянутыми вверх горлышками. Одно горлышко, видимо, из-за чрезмерного устремления вверх, в изнеможении преломилось и, став пластичным, низверглось вниз. Так, таким живописным каскадом могло бы сложиться не остывшее, а горячее стекло. Существо довольно тупо смотрит на необычное поведение одной из бутылок. Назвать его хоть мужчиной, хоть женщиной – нет веских причин. Оно даже не имеет четких очертаний. Видимо, самая грубая стадия – переливания в себя – уже миновала. На смену ей пришла новая – переливания себя во все видимое. Поэтому все зыбится и течет в стремлении познать другого. Став им.
Картина исполнена в едином колере – в черно-синих и гранатовых тонах.
Наплюй на сюжет и содержание картины. Но если можно с удовольствием рассматривать любой ее квадратный дециметр, значит автор – настоящий живописец. Так говорил мне знакомый художник.
В задумчивости я вышел от врача. Какой-то больной буквально прорывался навстречу мне, но сестры его не пускали.
– Олегофреныч! – взывал он через их головы. – Это – Симутенко! Они меня к вам не пускают…
Родня все еще не доехала до меня, и я сидел без курева. Я занял позицию на банкетке у туалета. Отсюда было удобней «стрелять».
– Выручи закурить! – обратился я к проходившему мимо парню лет двадцати семи.
– Что? Это ты мне? – неприязненно отозвался он.
– Ну, да. Я тут – новенький. Мои еще не были. Такая штука.
– А кто ты такой, чтобы тебе помогать? Пришел сюда на две-три недели и скоро свалишь домой, так?
– Примерно так.
– А люди, мразь, здесь годами гниют. Годами! Им кто поможет? Ты мне на воле поможешь? Пройдешь, гад, мимо, как плюнешь.
Меня заколотило.
– А ты, мерзавец, кто здесь такой, чтобы говорить мне гад?
– Пошел на хер и не благодари! – сверкнул он на меня желтыми от бешенства белками и завернул за угол.
В столовой на одном из столов интеллигентного вида парень писал что-то на ватмане плакатным пером.
– Послушай, ты не курящий? – спросил я его.
– Могу угостить «Примой».
– Объясни мне, что это значит? У одного спросил закурить, так он мне такое залепил…
