– Здесь – не Грузия, и смысл какой-нибудь всегда есть. Завтра-завтра – не сегодня. Уже смысл. А там лет десять отсидится у себя в горах, попьет вина с брынзой, поправит здоровье, глядишь – и срок давности истечет. Гурам, дорогой, с вещами на выход! А родня этому горному орлу уже и диплом купила. Причем любой. Подешевле – такой и я нарисую, но это – туфта. Зато подороже – во всех зачетных ведомостях появится лишняя строчка. Все подписи профессоров – подлинные. Печати – настоящие. И даже кое-кто из преподавателей без запинки расскажет, каким замечательным, слуший, каким пытливым студентом был Гурам.
– А я и не знал, что его зовут Гурам.
– Не обижайся, но ты еще очень многого не знаешь.
– Чего ж ты не бежишь?
– Понимаешь, в России таких гор нет. Одни пригорки. Да и родни такой нет. Одни придурки…
– Лекарство принимать! – раздался крик медсестры Нади. Симпатичная, надо сказать, она. Сочная и свежая. Это я всегда четко понимаю по контрасту с самим собой.
– Запивайте, больной, запивайте, – говорит она мне.
Правой рукой я поднял мензурку с молоком и как бы запил. Но таблетки в это время были уже в левой руке.
– Откройте рот, больной, – говорит она. – И поработав в моем рту лопаточкой и ничего не обнаружив под языком и за щеками, успокаивается. Я отхожу от ее столика, уставленного мензурками с молоком и водой. Присев в коридоре на банкетку, раскрываю ладонь и пересчитываю таблетки. «Хороших» – всего две. А может, накопить штук восемь-десять и малость покайфовать? Накопить было совсем нетрудно – «хороших» я в день получал шесть штук. Их действие снижало потребность в алкоголе, гасило раздражительность, агрессивность. Но это значило бы добровольно опуститься. В том здании, где на каждом этаже жила своя неповторимая асоциальность, те, кто торчал от «колес», находились, по-моему, в подвале…
Вдруг ухо мое поймало такую речь, что вся, не очень густая на мне шерсть встала дыбом:
– Что же вы так обосрались? Не могли нормально с человеком поговорить? Ни к чему вам, вы же страшные урки. Все должны вас бояться. Ни слова без фени. Угрожали?
– Нет, честно, Король. Вот честно-честно. Скажи, Резаный.
– Мы не угрожали. Я только сказал, чтобы паренек тот считал секунды до освобождения.
– А он что?
– Он-то. Размажьте, говорит, меня по стенкам, никому не носил и не буду.
– Вот характер! Мне бы, по-хорошему, с такими дело иметь, а не с вами. Пошли вон!
– Ладно, Король, если что, мы в лепешку расшибемся…
Я слышал каждое слово разговора в палате. Покажется диким, но в дурдомах у палат нет дверей. Голый проем.
А разговор в уборной кончился ничем. Нашли мне замену. Колян-младший тоже получил свободный выход и носить водку блатным почел за великую честь. Как водится, ему наливали немного за ноги, но этого хватало, чтобы вызвать антабусную реакцию. Еще бы, ведь в его печени уже сидело больше десяти грамм препарата. Он в принципе был близок к выписке, но из-за постоянно пламенеющей физиономии попал на карандаш. В кондуит записали нарушение режима. Олег грозил выкинуть его с сообщением в отделение милиции по месту жительства. Коляна-младшего обложили, как волка. Дома ждал участковый, твердо обещавший оформить подопечного в ЛТП. А это два года лишения свободы с принудительным лечением от алкоголизма.
– Заказчика назови, заказчика! – требовал Олег. – Только в таком случае я переменю решение.
В ЛТП ни в какую не хотелось, и Колян, видно, раскололся. Потому что ни с того ни с сего Король вдруг попал в надзорную да еще на «сульфу». Причем это была самая жестокая «сульфа», какую я видел. Королю сделали «креста». «Крест» – это образ, родившийся в головах местных непризнанных метафористов. Он делается так: две инъекции под обе лопатки и две в ягодицы. В моем опыте была своя собственная «сульфа», но такого я еще не видел. Для подобных учреждений это была высшая мера наказания. Но если я честно отработал свою «сульфу»: я и зубами дробил в изматывающем нескончаемом ознобе, и двое суток температурил (40 градусов и выше), и утопал в поту, а потом при малейшем телодвижении испытывал дикую боль, то к Королю сразу протянулось множество невидимых рук. Не спасающих, конечно, но помогающих, но облегчающих. Там чифирок зажурчал под робкий лепет мандолины, анальгинчик вовремя доставлялся. И не потому что он – Король. Любому попавшему на его место вору без разговоров и обсуждений помогало бы все отделение. И это у них мне симпатично.
Не так у нас. У нас и разговоры будут, и обсуждения. А с какой стати ему – все лучшее? А почему это я должен рисковать, передавая ему запрещенный анальгин?
У тех перед людьми, олицетворяющими режим, – сплоченность, у нас – разброд…
