– Ты слишком мало у нас прожил. А то бы уже знал, что сегодня – пятница.
– Я это и так знаю…
– Конечно. Но ты не знаешь, что такое пятница в «двойке».
– И что же она?
– Представь только. Пятница – канун субботы. А в субботу – свидания с родными. Наши здесь все на одном раскаленном нерве живут и надеются, что завтра к ним кто-то приедет и все-все-все привезет. И «колеса», и водку, и наркоту, и бабу. Других же радостей здесь нет. А пережить эту блядскую неизвестность как-то надо. Притом учти, что здесь нет ни одного реалистически мыслящего человека. Средний чувак представляет себе дело просто. Там, на свободе – все возможности. Оттуда легко можно прислать все что угодно. Даже голубой вертолет с волшебником. Притом чувак на полном серьезе думает: пятьсот эскимо – на хер, но циклодол, седуксен, нимбутал и элениум пригодятся.
– Я смотрю, вы прилично владеете плакатным пером, – сказал я. – А, кстати, звать-величать как вас?
– Анатолий. Но лучше на ты. Нельзя слишком нежничать и выкать, могут за пидора принять.
– Понял. Меня – Володя. А скажи, и у тебя других радостей нет?
– Ты – человек с воли. Тебе трудно понять, что здесь не бывает завтра. Кроме пятницы, конечно. Здесь все – сегодня. У нас с тобой и опыт, и психология, и понятие о добре и зле – все разное. Ты видел, как наши двигают под дверь соседнего отделения спичечный коробок?
– Видел. Видел, но не понял.
– В коробке полно «колес», но таких, которых им не хватает. Они нам взамен другой – с другими «колесами». Такой товарообмен. Есть люди типа Олегофреныча. Они еще надеются все здесь поправить, но зря. Тут уже все отлажено до неприличия. Ты спросишь, куда смотрит персонал? Весь персонал у нас на крючке. Сколько их в смену, десять-двенадцать? А нас – сто сорок. Всегда сто сорок. Постой! Возьми еще сигаретку, только ни к кому больше сегодня не подходи.
Когда я отошел от него, я почувствовал, как проникаюсь заразой тревоги и настороженности. Действие пятницы, ее черное, давящее силовое поле ощущалось уже во всей силе. Действительно, люди вокруг словно превратились в сплошной обнаженный нерв. Уже кое-кто заговорил без особой причины на повышенных тонах. Вспыхивали короткие озлобленные драки. После обмена несколькими ударами люди быстро расходились. У некоторых на лице было написано недоумение: «Чего это меня понесло?»
Наконец позвали получать ночные лекарства. Приняв таблетки, я моментально заснул.
Толик не сказал одного: суббота и воскресенье оказались не слабей пятницы. По отделению шаталось немало поддатых и двинутых. И эти ужаленные и кирные с чуть расширившимся сознанием жаждали как-то проявиться. И проявлялись. Общее возбуждение падало и снова росло. Система дымила, искрила и обещала вспыхнуть общим пламенем. Слава Богу, этого не произошло.
Сразу после завтрака в понедельник я уже слонялся под дверью кабинета Олега Ефремовича. Наконец он меня вызвал:
– Что вы хотели?
– Прошу немедленного перевода в любое другое отделение, – сказал я заготовленную фразу.
– Ну-ну-ну. Это вы зря. У нас с вами все только налаживается.
– Я не могу здесь находиться. У вас же здесь зона. Я что, осужденный?
– Немного остыньте.
– Да-да! Зона и зэки!
– А как вы отнесетесь, если я предложу вам свободный выход? Позавтракали – и на природу. Пообедали – и опять свободны. До ужина. Гуляйте себе и созерцайте. Давайте попробуем?
– И что, я прямо сейчас могу выйти из отделения? Там же ключевой на двери.
– Мариночка, – сказал он по селекторной связи, – передайте ключевому на пост фамилию – Лосков. Свободный выход.
И я вышел из спертого воздуха «двойки» на волю. Примерно с час во мне все клокотали, перекипая, гнусные впечатления уикэнда. Но бескрайние поля, обнаженная березовая роща и встреченная по дороге телега с тупо звякающими молочными флягами, изрядно помятыми, но все еще годящимися в дело, – все это потихоньку баюкало и нежило душу. И запахи, запахи, запахи, оттаивающие и просыпающиеся после зимней спячки. Откуда-то наносит запахом свежевзрезанной земли, тянет прошлогодней прелью… И все свежо, все заново.
Был март в конце, и телогрейка на спине от солнца стала горячей. Солнце пригревало, и снег местами сошел. Но кое-где, в той же березовой роще его все еще было вдоволь.
Я был почти незнаком с ранней весной в деревне, как-то мы не пересекались. И потому трудно было представить, как тут все оживет буквально через месяц, какими гигантскими лопухами порастут канавы и обочины. Вот бы посмотреть на это кипение младой поросли – трав, камышей и крапив. Если в эту пору даже в истощенном городском хозяйстве однажды я насчитал шесть разных оттенков зеленого, то сколько же их должно быть здесь? Десять? Пятнадцать?..
Хорошо провентилировав легкие весенними ветрами, я возвращался в отделение. До обеда оставалось минуть пятнадцать, и тут меня вызвали в туалет, на переговоры. Двое. Третий держал ручку двери и никого не впускал.
– Как погулял? – спросили.
– Неплохо.
– Свободный выход?
– Да.
– Ну, вот и договорились: будешь нам водку носить.
– Не угадали.
– А если по ебальничку?
