Субботник удивил. Если представить себе отделение как оборонное сооружение, то резко снижались его защитные возможности. Выставлялись для промывки двойные рамы с непробиваемым стеклом из сталинита, которое было лучше любых решеток. Конечно, это делалось на короткое время, только для промывки рам и стекла. Но хоть и на короткое время, а невозможное становилось возможным. Связав три простыни, ушел через окно Колян-младший. Не ожидало его внизу, как грузина, такси, и все-таки он ушел. Ушел наверняка в объятия участкового. Но, видно, даже эти неласковые объятия представлялись ему желанней ужасной расправы в отделении. Расправы, которая еще неизвестно чем могла закончиться. Эх, Николай-Николай! Говорили ж тебе: сиди дома, не гуляй…
Уже к вечеру стало известно, что его взяли на квартире у матери в лом пьяного.
Ясно, что Олег был неплохим человеком. Но главное, он был честным врачом. Ведь не просишь, не намекаешь, а сами несут и несут. Всякое несут, у кого к чему доступ. Ефремыч знал, что в глазах коллег – он недотепа. «Лучше лет тридцать побуду простофилей, – иногда думал он. – Чего уж там простофилей – настоящим дураком… Всего-то каких-нибудь тридцать лет. Зато навсегда останусь…» Эту мысль он никогда не заканчивал. Стыдился назвать самого себя порядочным человеком.
«Дефицитную красную рыбу не берет, – жужжало вокруг коллективное бессознательное. – Сверхдефицитную черную икру тоже не берет. Предлагали и неплохие шапки на выбор: из волчьего меха, из пыжика. Какой-то не человек, а просто тьфу! И шапок не взял. Но где-то же у него должен быть прокол? Он же пока – человек, а не памятник».
На досуге Олег любил иногда спаять радиосхему. Каким-то образом до тех, кто хотел бы сыграть на его слабостях, это дошло. При случае ему предложили огромный выбор дефицитных радиодеталей. Впервые в жизни Олег дрогнул. Он назвал две-три позиции. Потом его два дня тошнило без рвоты. От своего запроса отказался.
Я-то сразу почувствовал порядочного человека, такого не часто встретишь. Ни мне, ни моим родным он не забрасывал обычную у наркологов удочку, что есть, дескать, дефицитное импортное средство – исключительно эффективное, – но, сами понимаете, это потребует некоторых расходов. Возможно, врученные ему судьбы ста сорока человек, преступление каждого из них и тяжкое, иногда свыше сил, наказание – были его оберегом? А может быть, таково было его собственное нравственное устройство. Но он держал всех и каждого и держался сам. Он видел и перевидел этих безумных мамаш, готовых ради облегчения участи единственного сына на любые лишения. И мысли о том, чтобы въехать на их любви в свой персональный рай, гнушался. Мы иногда склонны осуждать весь род людской. А ведь лучшие его сыны со своей писаной торбой – чистой совестью – живут скромно, не афишируясь. В отличие от них – непрактичных дураков – их умные и процветающие антагонисты глубоко несчастны. Мне иногда приходилось слышать несущиеся из-за плотно притворенной двери мужские истерики. Истерика у мужчины – это состояние крайнего психического возбуждения, когда бас, обрушиваемый на головы подчиненных, переходит в фальцет. На мой вкус это даже чисто эстетически непереносимо.
Как ни трудно мне было найти общий язык с алкашами, но все-таки я их считал более своими, чем воров.
Однажды, когда я вернулся с прогулки, они меня в полном составе уже ждали у двери.
– Слушай, друг, – сказал Колян-старший. – Тут твой тезка носильщик залетел. Знаешь такого – маленький, курчавый, по-моему – еврейчик? Какой-то он «фарца», по-ихнему. Ну, так вот. Он предложил носильщику сыграть в шахматы. Эту партию проиграл. Да все подхваливал нашего дурилу: «А ты сильно играешь. Предупреждать надо. Давай под интерес, на пачку «Примы». И опять проиграл. «У, как ты сильно играешь! Давай – на отыгрыш». Наш согласился и просрал. Опять – на отыгрыш, и опять проиграл. Причем без шансов. А это уже сорок восемь копеек. Играли три часа. Когда сумма перевалила за четыре тысячи рублей, нашего хватил повторный кондратий. Сейчас – в надзорной, под капельницей.
– А вы-то куда смотрели?
– Да кто мог подумать. Сидят так культурненько. Вот здесь, рядом с аквариумом, и играют в шахматы. А аквариум, ты врубаешься? – единственная на все отделение розетка, где можно заделать кипяток для чифиря. Вроде шахматы, а розеточка под контролем. Ты понял, какой хитрожопый народец?..
– Понятно. Но что мы конкретно можем для нашего сделать?
– Седуксен получаешь?
– Как все, по шесть таблеток в день.
– А у них седуксен – валюта. За таблетку дают пачку «Примы». Если все скинемся – это тридцать таблеток. Считай сам.
– Нет, Колян, слабый сценарий. По 30 таблеток в день надо будет целый год выкупать этого мудака.
– Но ты же сам говорил, что надо помогать друг другу.
