Наконец-то я окончательно понял, что приключение исчерпало свои сюжетостроительные возможности. Ну один побег, ну два, но три? Ну первая белая горячка, ну вторая, но третья?.. Это становилось наконец скучно…
…и утром следующего дня, покидав в холщовый мешок с самопальной надписью MARLBORO томик Пушкина с оторванной обложкой, зубную щетку и больничный лист, я вышел прямо мимо ключевого Яши – вон. Я был молод и еще не все надежды растерял…
Прямо за воротами тысячи одуванчиков, как пробившие толщу земли лучи солнца, били в глаза…
Владимиру Назарову
Ноябрь, когда он снежный и морозный, иногда напоминает февраль. А первый весенний хмель ударяет в голову посреди января. В те его дни, когда впервые вдруг на солнце начинают звонить капели. Сырые мартовские ветры могут навеять и наобещать Бог знает чего. Но надо знать март – ему не может быть полной веры. Остается ждать, пока как-то раз ноги вдруг не станут такими легкими, словно с каждой сняли по пудовой гире, пока вас однажды неудержимо не потянет прочь из опостылевшего города. И не диво, уж слишком долго в нем хозяйничала зима.
В конце марта – начале апреля задувают такие пьяные ветры, что тут надо призвать все свое благоразумие, иначе натворишь невесть чего. Так нет ведь! Шалый ветер самых отпетых лежебок вытаскивает из теплых постелей. С ними, сбитыми с толку и разъяренными, о благоразумии лучше не заговаривайте…
Сидели в мастерской одного художника большой компанией и бесцеремонно мешали ему работать. Меня всегда восхищало его долготерпение. При этом он себя нисколько не насиловал, чтобы только перетерпеть наш неожиданный набег. Напротив, живо и заинтересованно участвовал в общей беседе, шутил. От чего это? Я думаю, от полного владения своим ремеслом. Ведь в художестве еще неизвестно, чего больше – вдохновения, озарения и прочих высоких материй или грамотного владения формой, цветом, кистью.
Не слишком удивительно, что в разговоре как-то сама собой возникла идея на майские поехать в Иваново. Глянуть, как там да что. В нашей разношерстной компании было четыре ивановца. Два художника и два джазовых музыканта. Один, весь в джинсе и замше, был трубачом – солистом оркестра Лундстрема. Другой – контрабасист и басгитарист – не отягощался ничем, кроме своих гениальных идей. Был гол как сокол.
С художниками сложней. Их искусство, как более конкретное и имеющее свое материальное выражение, часто рождается не в свободном полете, как музыка, а под заказ, за деньги. Но как только художество переставало быть более или менее фотографичным, оно немедленно подпадало под подозрение. Абстракцию ведь не схватишь за руку, не уличишь во всех тяжких. Она для того слишком многозначна. И именно неразборчивая речь нового искусства, косноязычие ее скрижалей, а следовательно, и не полная подконтрольность ее творцов, выводили власть из себя. Вообще же говоря, все виды искусства были для власти головной болью. Это была ненавистная ей территория свободы. Большущее хозяйство, разве за всем уследишь…
Самый удобный поезд на Иваново отправлялся вечером, а был всего лишь полдень. Что ж теперь делать? Скинувшись, снарядили гонца за вином. Возможно, даже этим гонцом был я. Были у меня для того данные. И хотя я честно выстаивал любую очередь (что не очень-то ценится в компании), зато уж за самые ничтожные деньги забирал в винном отделе весь мыслимый алкоголь, весь невероятный градус, все будущее блаженство. О закуске речи, как всегда, не было. Мы еще не настолько твердо стали на ноги, чтобы закусывать. А может, потому и не стали твердо, что не закусывали. Тут мы насыщались ходящим среди пьющих присловьем, что все беды от закуски.
В авоське, которой меня снабдили, несколько ячеек было прорвано. Чтобы не угробить батарею бутылок, пришлось идти с ней в обнимку. Но чего не сделаешь ради друзей. Февральские наледи и колдобины в апреле сошли на нет, а по ровнехоньким тротуарам да с хмелем в голове, да на легких ногах далеко можно ушагать…
Заснул и проснулся пьяным в абсолютной темноте. Проснул и заснулся абсолютно темным, в пьяноте. Казалось – или это только казалось? – включи, пролей сюда несколько капель света – и все вокруг, хоть немного, прояснеет. И этот пьяный диван, у-у как он достал меня ржавыми пружинами! И другие хорошие вещи… И главное – моя голова. А зачем? А надо. Есть мудрое решение, его надо выполнять. Какое? Специально этого никогда не вспомнишь, попозже и не специально – возможно.
Но определить, где выключатель, не удалось. Самое большое, что получилось, нащупать незрячей частью тела – ногами – обувь у дивана. Дивными ногами Марины… А где, собственно, Маринка? Вот тоже засранка… У, гады, уехали, все уехали, а меня здесь, одного, среди этого тараканья… Тоже, друзья…
В теперешнем состоянии – состоянии волнения моря, близкого к шторму, – проход через турникет в метро представлялся затруднительным. Не берущееся препятствие. Пришлось невероятно сосредоточиться. Ведь общую стратегию неуклонного движения на Иваново (а вот, вспомнил!) никто не отменял.
