Но ко времени описываемых событий, что там скрывать, я уже заметно «опростился». Хотел, кажется, со своего Олимпа спуститься в народ. Познакомиться поближе с его жизнью. Но станция «Народ» давно мелькнула, а я продолжал опускаться все ниже. Другие названия других станций мелькали все быстрее, а поезд несся – вперед или вниз? – без остановок. Куда? Где мне сходить? Когда?..
…И потащился по узкому проходу к титану, дорогой гипнотизируя собственные ноги, дабы они выглядели более-менее равнообутыми.
– Два стакана, с лимоном, – сказал проводнице.
Маленькая, с маленькими бегающими глазками, цедя в стаканы кипяток, как бы ничего не видя – не слыша вокруг, как в лоб врезала вопрос вопросов:
– Откуда, парень, бегишь? Мало что, али – из тюрьмы, али другое что, али – из армии? Да ты не бойся, я ж как мать. Вот и заварочки тебе побольше плеснула. Любишь крепенький? А лимон у меня… – и закатила свои маленькие глазки. Но они, видно, и там, в заорбитных высях все продолжали шустрить и бегать. Туда-сюда. Туда-сюда.
– Ничего я ниоткуда не бегу. А за чай получите.
– Да послушай! Слышь? Доверься мне, парень! Доверься! Если не бегишь, че обутка у те розная?.. – жарко, горячо, проникновенно.
– Мало ли. Таков мой каприз. И потом, не вашего ума это дело.
– А я разве что? Не маво, так не маво. Я ж как мать. А ты где у меня едешь-то, милай?
– Там вон. На третьей.
– А, на третьей. И хорошо. Ну, иди себе, иди. Чайку попей, чай-то больно у меня хорош…
И правда, для похмельного чай точно был хорош. Пробила испарина. Дурь, стало быть, выходила. И почти сразу все врачующий сон стал укачивать, укачивать и обнял всего. Уже в полудреме еще додумывал, но никак не мог додумать одну даже не мысль, а так, хвост мысли. Ну что, ну тетка. От нее можно всего ждать. Тетка нехороша. Главное денег мало – всего восемнадцать копеек. А чай хорош… Но на сигареты хватит…
Вдруг дернуло, и проснулся. Думал – поехали, но за окном ничего не двинулось. Значит, наоборот, стали. И вдруг загомонили вокруг, и сначала только одно слово можно было разобрать: «Нерехта! Нерехта! Нерехта!» Но из всего пассажирского гомона и щебета я сразу выделил то, что относилось только ко мне:
– Где он, где? – спрашивал мужской сиповатый голос.
– Там он, там, – отвечала «мать», – зайцем, на третьей полке. Сам страшный, небритый, ботинки у яго розные. Сразу видать – бегит откудава-то…
Если хорошенько разобраться, что ж в том плохого? Маленькая, а проявила бдительность, незаурядное гражданское мужество. Глядишь, медаль – не медаль, а в горячем случае посмотрят этак сквозь пальцы на все ее художества, мало ли у любого проводника грешков…
– Там он, там, – плакала «мать».
И сразу сапоги по проходу:
– Бум! Бум! Бум!
И рука на плече:
– Вставай, парень, приехали.
Вывели на платформу. Поезд, дернув, отправился в недосягаемое Иваново. А здесь текла по улицам Нерехты демонстрация трудящихся с пучками бумажных цветов над головами. Иные из них были белые – яблоневый цвет, иные розовые – вишня. Хорошо в Нерехте! Трудящиеся скандируют: «Мир! Труд! Май! Мир! Труд! Май!» Духовой оркестр нежно дует марш «Прощание славянки». Оркестр играет, очеловечивая толпу, внедряя в нее всякие чувства, потому что предмет музыки – они, благородные эмоции; трудящиеся дружно и согласно демонстрируют. Чего же еще хотеть после этого? Хорошо! Но нам, согласитесь, нам-то уже никогда не влиться в стройные колонны демонстрантов. А ведь там и опохмелить могли бы запросто. Что ж моему народу стоит опохмелить недугующего?! А своей сирой, но оттаивающей, но сбереженной душой как мы могли бы пригодиться! Как могли бы украсить любую демонстрацию. Ведь с давних пор известно, что первый день пьянки самый тупой и агрессивный, хорошо, что я его проспал. Зато второй – всегда мудр и гуманен.
Нет, не посчитались со взлетом первомайских чувств, а сразу завели в тупую ментовку, всю исписанную фиолетовыми чернилами, всю изрезанную перочинными ножиками. Скажут: нехорошо, негигиенично, далеко от евростандартов. Да чихал я на них! В них, в этих стандартах, как в офисе, неуютно и холодно. А в такой патриархальной ментовке – всегда тепло и уютно. Если чуть шире представлять себе, что такое уют. Уют – это Родина, и больше ничего.
– Присаживайтесь, – сказал капитан, человек лет сорока пяти с худым, вытянутым лицом, прорезанным глубокими складками. В наши дни всеобщей подтянутости все реже встречаются лица с таким рисунком лощин и оврагов. – Первый вопрос, – продолжил он, мягко окая. – Разрешите познакомиться с вашими документами. Если таковые имеются.
В его интонациях так и слышался хороший отец троих детей. Это вам не самозванная суррогатная мать. Ну, можно ли отказать такому, хоть и строгому, но вежливому человеку. Я еще подивился, до чего же провинциальные менты лучше наших, московских. В столицах уже давно не слыхано было вежливого милиционера. Года так с 1927-го. Что ж, выкладываются из карманов все корочки и книжки. Целая стопа.
