Нет, добро бы дело происходило в старой доброй Англии, еще лучше – в старой доброй России, в трактире Демута. Можно было бы вообще не думать о ботинках. Где же им еще быть, как не в коридоре, в ожидании, когда коридорный их почистит. Но эти славные времена канули навсегда… Вечно у меня по пьянке происходит с обувью такое, что не дай, не приведи. Словно в сочетании с возлиянием ботинки приобретают какие-то собственные фатальные свойства. Словно не я пью, а они. Словно они что-то помимо меня знают, какую-то потаенную от меня дорогу, и уходят, уходят по ней…
В ужасе я бросился под кровать. Вчера я там, в самом углу спрятал свой кофр с фотоаппаратурой, слегка замаскировав его прикроватным ковриком. Но ни того, ни другого под кроватью не было.
А деньги? После крепкой поддачи я всегда сплю, не раздеваясь. Сунув руку в карман, я вытащил целый ком денег. Пересчитал, было без пары сотен три тысячи.
Именно три я получил вчера в Кишиневе. Договор был заключен на изготовление четырех плакатов. Но, как всегда, практиковал мой друг и учитель, я сделал пять. (То есть он бы сделал семь и все продал бы, но я был еще не так крут.) Все плакаты были хороши, и трудно было от какого-нибудь из них отказаться. А когда директор увидел фоторепродукции на плоском цветном «Кодаке» – все вопросы отпали. Видно было, что слайды, хотя и учтенные договором, были для него приятной неожиданностью. Он не успел или забыл освежить в памяти наш договор и потому воспринял их изготовление, как мою добрую услугу. И вот тут (такое было со мной впервые) он просто выдвинул ящик письменного стола и без всяких вычетов и ведомостей отсчитал мне наличными три тысячи. Вряд ли мне полностью удалось погасить вспыхнувшее во взгляде восхищение его самодержавным могуществом. «Значит, и на столичных деляг я еще произвожу кое-какое впечатление», – вероятно, подумал он. Об этом можно было догадаться по выражению фальшивой скромности, внезапно овладевшему всеми чертами его лица. Мы простились чрезвычайно довольные друг другом.
Свой маршрут я выстроил еще в Москве. Он лежал через Кишинев, Тирасполь, Бендеры в Днестровск. И везде у меня была работа.
Гостиничного администратора я попросил заселить меня в одноместный номер, ввиду того, что со мной дорогущая японская фотоаппаратура.
– Одноместных нет, – привычно отказала она.
Несколько поизмяв постель, чтобы обозначить свое присутствие в номере, я бросил в угол целую вязанку штативов и, не снимая с плеча кофра, отправился в город. Я искал храм. Хотелось поблагодарить Бога за так удачно начавшуюся негоцию. В путешествии, когда опасность оказывается гораздо ближе, чем в родных стенах, быстро слетает столичный налет самоуверенности и обостряется потребность в защите. Храм я искал ногами и минут через сорок нашел. На паперти сидел и, прислонясь к стене, спал мальчишка лет десяти с кругло отросшей стрижкой на голове. Перед ним лежала фуражка явно большего, чем голова, размера, полная медяков. Между головой и стеной заботливо был вложен кирпич черного хлеба. Мне не жалко было положить любую бумажку, и я бы положил, если бы он не спал. А так я выгреб всю, какая была, мелочь и, опустив в фуражку, вошел в храм. Купил и поставил свечи святителю Николаю, Владимирской и московским святителям. Все как обычно.
Мимо прошла старушка с подносом для пожертвований. Я бросил двадцатипятирублевую бумажку, сказав про себя: «Господи! Прими за все те разы, когда мне нечего было положить сюда».
Минут через сорок всенощная отошла, и я подошел приложиться к праздничной иконе. Перекрестившись, я наклонился, но был остановлен хлестким окриком: «Куда?!» Я посмотрел на кричавшего. Это был крепкий, совершенно седой дед. Он мог бы показаться весьма благообразным, если бы не жесткий взгляд голубых глаз.
– Я только хотел приложиться, – оробев, сказал я.
– Нельзя! Мы не достойны.
Справа таким же жестким взглядом «оглаживала» меня старуха в платке до бровей. «Монашка? – подумал я. – Кого она мне напоминает? В глазах такое: «Изыди, не то прокляну!» Боярыню Морозову?.. А, так я – у старообрядцев, наверное…»
