На мое счастье, обувной оказался совсем рядом, только перейти дорогу. Девчонки, едва завидев меня, сначала смутились, потом прыснули, потом извинились. А ведь в принципе с каждой из них я мог бы создать крепкую советскую семью. Чему смеетесь? Но это были хорошие, совсем хорошие девчонки, лучше даже того вчерашнего хорошего человека. Они в момент нашли мне вполне приличную пару из рыжей псевдозамши. «Вошла резкая, как нате! Муча перчатки замш…» Осколочная ассоциативность все еще преследовала меня, значит, я не полностью вытрезвился. Это, что ли, называется «вполпьяна»? Да нет. Вполпьяна – это когда слегка свежим, а не остаточным…
Уверен, что моя походка, пока я босиком шел в обувной и моя же походка, когда я вышел из него, разительно отличались. Не скажешь, что принадлежали одному человеку. Первая была робкой, стыдливой, извиняющейся. Вторая – уверенной, почти наглой. Так до неузнаваемости меняют нас обстоятельства и деньги.
Попробовал семечки у сидящей рядом бабульки и купил кулечек, хорошие были. Предстояло все их сгрызть, прежде чем идти в милицию. Наконец, зашел в ГУВД и написал заявление о пропаже. Четкое, четкое такое заявление, красивым почерком. Мне не понравилось, как пристрастно меня расспрашивали. Особенно часто звучал один вопрос в разных редакциях: «Как же это вы оставили столь ценную аппаратуру без присмотра? В гостинице есть камера хранения. Почему не сдали туда?» Я отвечал одно и то же. И это не было бессмысленным бубнежом. Так выражался мой опыт общения с милицией. Говори одно и то же, тогда тебя никто не собьет.
– Я выскочил буквально на полчаса, – объяснял я, – чтобы наскоро перекусить, с утра не ел, – и это была правда. Но не вся. Выскочил я действительно на полчаса, а как и когда вернулся, не помню совсем. Смыло.
Мне не понравилось, что, когда я в заявлении перечислял содержимое кофра, один из сотрудников с досадой сказал: «Ну, хватит, хватит!» – словно уже на этой, самой первой стадии закладывал возможность невозвращения части пропавшего. Я решил перехватить инициативу.
– Вы не подскажете, – сказал я как бы в задумчивости, – где можно в городе связаться с Москвой? Дяде надо позвонить, в МВД. Сообщить ему об этой неприятности.
Сотрудник вскинул на меня молодые глаза и ничего не сказал. Взгляд был насмешливый и словно говорил: «Ой, я эту хохму знаю». Но на самом дне взгляда было: «Ой, да не психуй ты! Зачем тревожить дядю? А мы тебе, кровь из носу, найдем твое барахло. Сукой буду, найдем!»
А я уже мысленно видел, как он докладывает своему начальству: «Товарищ полковник! У заявителя близкий родственник работает в МВД СССР. То есть, может, работает, а может, и нет». Полковник, весь пошедший красными пятнами, с трясущимися щеками орет: «Меня интересует только первая половина – может, работает. Понятно тебе? И потому всем вам – найти эту хреновину, хоть со дна моря. Срок – пять дней».
– Позвольте, – подчеркнуто вежливо попросил я дежурного, достав записную книжку, – списать номер, под которым зарегистрировано мое заявление.
Он еще раз глянул на меня. Теперь во взгляде было: «Грамотный сучок. Может, и правда – дядя?» Поднял в окошко журнал и показал строчку. Я еще раз поймал его взгляд и передал ему сообщение: «Смотри у меня. А то завтра проснешься без погон».
Но вообще-то лейтенант был прав. Этой хохме действительно сто лет. Однако я своими глазами и не раз видел, как она безотказно работает. Как поначалу уверенно и грубо говорят самозванцу: «Заткнись! Мы здесь и не таких видели. И всех, понял, мудила, всех довели до суда!» Я видел, как сразу вслед за этим смелым заявлением их начинает точить червь сомнения, как их буквально рвет пополам одна единственная мысль: «А что, если – правда? Тогда не мы его, а он нас доведет до суда». И в течение часа, не больше, наглеца освобождают. А он и уходя продолжает грозить: «Звезды только так полетят!..»
Выйдя из ГУВД, я направился в гостиницу, за штативами. Решил уехать в Москву сегодня же. Вся моя работа, давно выговоренная по телефону еще из Москвы, теперь посыпалась. Несмотря на предпринятую в ГУВД игру с намеками, в действенность своего заявления я почти не верил. Значит, надо уезжать домой и там зализывать раны. Но в летнее время уехать отсюда непросто. Надеяться на покупку билетов в кассе – наивно. Знал я один способ, как уехать, но после всего этого не хотелось к нему прибегать. Какой? Да стоит мне выпить, и я точно уеду, хоть на подножке, без разницы чего – вагона или паровоза…
И вдруг на меня наехало. Со мной бывает. Заскользили вчерашние впечатления – церковь, суровые лики русских людей. Они, вот что… Они были подлинные, не как мы с вами, вообще не сегодняшние. Они были словно оклик откуда-то оттуда, из глубины веков.
Не пойму как (это всегда непонятно) сама собой сказалась концовка будущего стихотворения:
