На большой перемене произошло необычайное для нашей почти военизированной школы происшествие – нас выпустили на улицу. Гулять. Представляете? Причем выпустили просто в школьной форме, даже без головных уборов. А в то время все учащиеся – и школьники, и ремесленники – носили полувоенные форменные фуражки. У нас было модно подрезать слишком широкий лакированный козырек. Но даже для такой пустячной в общем-то операции требовалась смелость. Не все на это отваживались, хотя вид в переделанной фуражке становился совершенно щегольским. Первыми подрезать козырьки стали суворовцы из подражания дореволюционным кадетам. Мы и называли суворовцев кадетами, в чем открыто выражалась наша зависть, а затаенно – обожание.
Не избежал этой моды и я. Под мудрым водительством более опытного Вадика Шаркуна мой козырек был сначала выпорот, потом обрезан, много раз продырявлен по той кромке, которая шилась к матерчатой части, и, наконец, вшит! Тогда же мы с Вадиком заузили мои школьные брюки. Заглянув в зеркало, я не узнал себя. С бледными, провалившимися от благородства щеками, страшно мужественный отрок – вот кто глядел на меня из-под фуражки. Что-то общее было с фотографией деда, где он снят в царской еще военной форме и немного похож на поэта Лермонтова. Что-то такое с оттенком вот именно крамольной дореволюционности.
Вот таким был диапазон веяний и влияний: хотелось одновременно быть и стилягой, с модным коком на голове, сидящим за барабанной установкой, и немного кадетом, с стальным взглядом и бьющим по ляжке кортиком.
…После восьмого класса мне пришлось перейти в другую школу. Туда я явился в свой первый день в том же виде, к какому привык в своей родной школе, т. е. в форменном кителе, подпоясанном школьным ремнем. Мои новые одноклассники дружно грохнули, причина смеха выяснилась позднее. Я только удивился, увидев, как свободно были одеты они – кто в ковбойке, кто в пиджаке, кто в свитере. Оказалось, что даже в Москве не везде строго блюлась форма…
Ребята из дома З-б, как наиболее близкие к жизни, немедленно отогнули какую-то доску в заборе, и через образовавшуюся брешь мы выдавились на ярко зеленеющую насыпь железной дороги.
Выросший в своих трех асфальтовых дворах я никогда раньше не видел молодых, желтых одуванчиков, хотя по пионерлагерям хорошо знал их достойные седины. А тут их были миллионы! Девчонки сразу же принялись плести из них веночки. Первой поразила меня Светка. Никогда не слывшая хорошенькой, в веночке она стала настоящей красавицей! У кубастенькой Шишовой (ай да Шишова!) вдруг оказались на лице два великолепных голубых глаза! А я-то думал, что только моя Ника – особенная. Отличница Галя ничего такого не плела, а только отчасти снисходительно, отчасти высокомерно на все это поглядывала из-под очков – это, дескать, дело простонародья. «А ты-то что?» – воскликнул я и, выхватив готовый веночек у Вали Тумановой (что не могло ее обидеть, т. к. было формой варварского ухаживания), надел его на Галю. От смущения она пошла пятнами, заметала во все стороны беспомощные взгляды и вдруг нежно рассмеялась, словно зазвонили в серебряный колокольчик. «Так вот как ты смеешься!»
В несколько минут мне открылась нечаянная красота моих одноклассниц. До чего же все они были свежи и хороши! Возник и пропал без ответа другой вопрос: как же это они сразу, не учась, сели и сплели, точно век умели?
Я уже давно знал свойство времени растягиваться в три-четыре раза. Но обыкновенно это случалось в день отъезда в пионерлагерь. Такой день обычно стоил всех трех. А здесь, всего-то большая перемена, каких-нибудь двадцать минут, а кажется, что прошло два часа!..
О том, как преобразились девчонки и странном ощущении времени, я не стал рассказывать даже Аркашке, потому что о чем тут говорить, ничего же не произошло. Но где-то внутри меня этот день еще долго позванивал своими тихими и прекрасными звонами.
Почему это так: про то, что для тебя по-настоящему ценно, другим, даже лучшему другу, ты это чувствуешь, лучше не болтать? Будет – не то. Но, может быть, и у других ребят тоже есть подобные, как говорит Аркашка, перживания? Но почему ты чувствуешь, что рассказывать, вообще трепаться надо про другое? В рассказе ценится прежде всего действие. Что-нибудь наподобие: бежал-бежал, споткнулся, упал, попал на ржавую железяку, кровища хлестала, еле остановили, в поликлинике потом три шва наложили и сорок уколов сделали от столбняка. Что здесь интересного? Действие. Много событий. Но еще интереснее, когда не обстоятельства действуют вокруг тебя, а ты сам в обстоятельствах…
– Правило о том, что такое обстоятельство места, скажет нам… Ежов.
Фу, пронесло. Я и не заметил, как снова оказался в школе, в классе, в его спертом воздухе. Но в эту надышанность прорывались из не закрываемой теперь по теплому времени фрамуги плохо перемешанные – отдельно холодные и отдельно теплые струи воздуха, отчего меня колотил мелкий озноб возбуждения.
