Я открыл тетрадь и на задней странице нарисовал одуванчик. Нет, синими чернилами не передашь красоту солнечного дня, яркость новорожденной травы, с ярко-желтыми шляпками одуванчиков, идущий от травы дурман, припекающее сквозь еще очень холодный воздух солнышко, умилительные веночки на голове… Рука моя написала:
К доске после Ежова вызвали Ложкину. Она пошла по проходу между партами, несколько мужиковатая, в противно залоснившемся на заду платье. От частого ли употребления утюга или от многого сидения у меня тоже брюки на заднице всегда лоснились. Фиг его знает, что с этим делать? Развернувшись у доски, Ложкина сощурила и без того едва различимые глазки и улыбнулась своей… есть у нее такая улыбочка: ну, сейчас я тебе сделаю! Она вообще была такая, немного хулиганистая, что ли?
Ребята из Хомутовского рассказывали, что, когда она зимой болела, они к ней похаживали. Якобы навещать, а на самом деле… Ну, в общем, щупать ее, что ли?.. Есть более точное слово – лапать, – но я его считаю оскорбительным для любой девчонки, даже для Ложкиной. А, ерунда все. Да, но, если бы и меня позвали, пошел бы? Только честно. В глаза смотреть!
Кажется, я говорил, что ребята из Хомутовского и дома З-б – еще дети, а у них вот уже амуры. Да, но амуры в какой-то поганой, слишком конкретной плоскости. Они еще не понимали, что с девчонкой надо долго-долго дружить, с ней надо переписываться и встречаться, созваниваться и ходить в кино, ссориться и мириться – от всех этих нескончаемых событий сердце совсем иначе стучит. Девчонку надо узнать – говорю по опыту. Ведь это совершенно иное, таинственное существо и такое нежное, странное. Это такие длинные и непонятные отношения, с массой переживаний. А ходить, да еще коллективно ходить, чтобы… тьфу! – это подлость и хамство. Хрен его знает, просто хамство, и все!
Но… честно говоря, жутко интересно!..
Когда Вадик Шаркун или Мишка Певзнер – мои друзья еще по детскому саду и люди тоже очень конкретные, – намеренно громко (я бы даже сказал, нагло) говорили вслед проходившей девчонке: «А у тебя ничего ножки!» – я просто горел от стыда. И никаких ножек не замечал, какие они. Чисто теоретически меня интересовало, чем, каким органом чувств мои приятели распознавали, что именно вот эти ножки ничего? Рано, раньше, чем у меня, проснувшимся инстинктом или где-то глубоко затаившимся художественным оком, обнаруживающим гармонию пропорций? Или это вещи совместимые, даже – неразделимые? К этому времени и с Мишкой, и с Вадиком уже произошло, если они не врали, их первое грехопадение. Может, это оно открывает глаза? Не знаю. По мне – так лучше Аркашкины недомолвки.
– К доске пойдет… – учительница назвала Аркашкину фамилию. – Впрочем, не надо, отвечай с места.
Подсказывал я аккуратно, без лишнего шума, и когда училка посадила Аркашку с четверкой, страшно возгордился. Ведь в этом деле главное что? Главное – чтоб ни одна собака тебя не услышала. А некоторые у нас шипят на весь класс, не столько о друге заботясь, сколько себя показывая.
Прозвенел звонок с урока.
– Не забудьте, – напомнила Аграфена Павловна, обильно запудривая раздвоенный на конце нос, – не забудьте, после шестого урока – в моем кабинете.
Руссиш, как звали ее за глаза, а на самом деле – Аграфена Павловна, была еще и нашим классным руководителем. Я не претендую на беспристрастность, описывая ее. И тому есть причины. У нее был сильно раздвоенный на кончике нос. Я был уверен, что такие носы отпускаются только очень коварным людям. Я брюхом чувствовал: за ее якобы идейностью – обыкновенная антипатия. Во всяком случае, ее антипатию ко мне я ощущал, а, может, на мне она не заканчивалась. Может, это была бессознательная антипатия ко всем детям, ведь своих детей у нее не было.
Уж что-что, а русский-то я знал как свои пять пальцев. С этой стороны ей приступа ко мне не было.
Классный час она начала призывом смелей выявлять недостатки друг друга. Особенно досталось ложно понимаемой дружбе, как это тогда называлось. Дружба, дескать, не такой уж важный предмет, чтобы из-за него рушилась наша принципиальность. Как будто этим важным предметом, которому все принеси в жертву, могла быть принципиальность. Если не пробовал, попробуй – прояви принципиальность, и не заметишь, как станешь доносчиком. Еще простительно девчонкам. Все они по природе – ябеды.
Потому весь этот треп и я, и все ребята привычно пропускали мимо ушей.
– Ну же, смелей! Не трусьте! – подначивала Аграфена.
Класс молчал.
– Девочки! – призвала она, понемногу заводясь.
