– Я сама скажу. Один пионер, между прочим – ваш товарищ, дал слово, что сделает фотомонтаж о лыжных соревнованиях, – тут я, с еще неостывшим выражением восторга на лице, сильно вздрогнул, потому что эта пуля летела прямо в меня. – И где тот фотомонтаж? – Ника резко, всем корпусом развернулась и посмотрела на меня в упор своими предельно честными, испепеляющими глазами.
Туманный намек на «одного пионера» – ерунда и ничто. Совсем другое – вот такой взгляд, вонзенный прямо в тебя.
– Я тебя спрашиваю, между прочим! – сказала она жестко.
Я и прежде подмечал в ней этот тон, эти беспощадные интонации, но до поры до времени они не меня касались. И приходилось – как бы это сказать? – немного закрывать уши. Теперь вот и я попал. Что можно сказать в свое оправдание? Что фотография – дело темное? Что по неопытности всю зимнюю съемку я запорол? Ах, да не в съемке дело! Я просто ушам не верил. От кого угодно я мог ожидать такого удара, только не от Ники. Да это, видно, мне снится. У нас же с ней не просто дружба.
Агра медленно прошла к столу.
– Мне понравилось принципиальное выступление Ники, – неторопливо сказала она. – Понравилось. Жаль, ни у кого из вас не хватило пороха добавить. А ведь этот субъект, – она показала глазами в мою сторону, – настоящий и закоренелый ин-ди-ви-ду-а-лист. Он и сейчас, в эту серьезную минуту кривляется и строит рожи. Да, рожи. Конечно, в классе и кроме Бледмана есть и шалуны, и лодыри, но эти, эти ребята перебесятся и из них выйдут неплохие парни. Да, парни. Они пойдут в армию и станут настоящими защитниками Родины…
Стало совсем грустно. Хоть бы кто-нибудь заступился!
«Все ясно, – подумал я с горечью загнанного в угол. – В таких случаях каждый – сам за себя».
И тут… Не знаю, чистое ли это совпадение или же правда, что некоторые мысли передаются на расстоянии, но именно в эту минуту раздался голос Иноземцева:
– А давайте выслушаем самого Блендмана. Володь, что там получилось с фотомонтажом?
«О, благородный друг Витя! Ты возрождаешь мою веру в человечество!» Меня трясло от беззвучных рыданий.
– А тебе, Иноземцев, между прочим, никто слова не давал, – пресекла Агра этот несанкционированный глас народа.
Я подумал: «Да-а, старшие товарищи – мудрые товарищи. Ведя нас по жизни, они не должны поселять в наших сердцах напрасных надежд. Ну, скажем, на объективность или, Боже упаси, на справедливость».
Буквально купаясь в горечи, я опять выпал в осадок. Из прострации меня вывела неожиданная фраза Агры:
– Между прочим, это именно такие, как Бледман, затравили Маяковского!
Это было до того нелепо, что уже наплывшие было в мои глаза слезы зашли обратно. Это был такой перегиб, что я, человек в ту минуту неуверенный и далеко ненахальный, не знал, смеяться мне или плакать… Это я затравил Маяковского? Своего любимого поэта?
Не оттуда ли, не из студеных ли тридцатых годов подуло? Не из студенческой ли молодости самой Агры? С каких-нибудь их образцово-показательных судов? Но я уже не мог держать этот затянувшийся удар, я уже не выдерживал, и мое лицо, я чувствовал, вот-вот обвалится в гримасу самого позорного рева. Я еще хорохорился, я еще пытался выдавать страдание за смех…
– Мы тут его прорабатываем, а он… – заметила мои рожи Ника.
«Неужели уловка удалась и ты подумала, что я смеюсь? Но где же твое сердце? Вид недобитого врага разжигает аппетит? А расплющенный враг тебя бы устроил? Как же так, Ника! Ведь ты же сама гордый человек…»
– …он что же, не уважает мнение члена совета дружины? – задрав восхитительно гордую бровь, сказала Ника.
Я все еще продолжал ею любоваться.
Наконец, словно не выдержав напора долго сдерживаемого негодования, она резко встала из-за парты и бросила:
– Предлагаю при составлении характеристик для вступления в комсомол выдать Блендману ОТРИЦАТЕЛЬНУЮ характеристику.
Так и сказала, словно большими буквами напечатала. Класс неопределенно зашумел. Но ропот класса я понял вполне определенно, как поддержку. Казалось, я даже отчетливо различал некоторые слова. Что-то вроде того, что:
– Ну, это уж слишком! Ну, ты даешь! Совсем заруководилась.
Mein Gott! Как же это меня вдохновило! Еще немного и Ника поймет, что ее просто занесло. Еще можно отыграть назад – я же отходчив и на обиду забывчив. Агра, словно мы с ней сидели в разных комнатах, словно не при ней пробежал по классу возмущенный шепоток, сакцентировала именно эти последние слова Ники:
– Отрицательную характеристику, – повторила-закрепила-утвердила она. Вот, мол, тебе, Бледман! Не видать тебе комсомола как своих ушей.
С Витей Иноземцевым вдруг случился страшный приступ кашля. Потом у него заложило нос, и он, медленно достав платок и медленно его развернув, трубно на весь класс высморкался. Это было как сигнал походной трубы к бою. Юрка, страшно покраснев и состроив уморительную рожу, громко проверещал с задней парты свою коронку:
– Уя, уя, уя!!! Калибра семнадцатая, восемнадцатая.
