– Ой ли? И что же, если не секрет, там подавали? Наверно, опять?.. – мама сделала шикарную актерскую паузу, так сказать, наращивая ударную силу эффекта. Чтобы уж воткнуть мне в бок вилку по самый черенок. Чтобы я истек кровью. Чтобы заметался и заорал от боли.
– … готовые котлеты? – насмешливо закончила она.
– Не у всех ребят отцы – закройщики. Многие едят готовые котлеты, – мрачно сказал я.
– Что-нибудь случилось, Вовуле? – спохватясь, нежно спросил папа.
Клянусь, мне их озабоченные физии были тошней самых враждебных. Мама вообще не могла долго работать в режиме понимания и сочувствия, и потому уже следующий вопрос был вполне в ее духе, что мне понравилось гораздо больше.
– Он что-то натворил. Скажи, сын, к чему нам с отцом готовиться?
Этот «сын» да еще в таком торжественном сочетании – в паре с «отцом» прозвучали, как слова из какого-то полного нестерпимой патетики спектакля, но я не был настроен отгадывать из какого.
– Все – нормал, – сказал я.
– Нормал? – мама недоуменно подняла бровь. – Постой-постой… Ты здесь кого представляешь? Какого, черт тебя подери, ты рода-племени?.. Нет я спрашиваю, ты долго еще будешь… Ты что? Я кому это все говорю? Долго ты будешь, мерзавец, коверкать родную речь?
Это был огнемет, камнемет, водомет… Это был водопад, огнепад, камнепад…
О великий и могучий русский язык, тебе пропою хвалу! Сколько же раз ты меня спасал! Ведь я же не хитрый. Не мог же я сознательно переключить маму на более привычные ей рельсы. Не мог сознательно подсунуть ей протухшее мясо жаргонного словечка, сознательно отводя от своей сегодняшней мрачной тайны… Но… и мама – совсем прямая и нехитрая… может, и она полусознательно, но с облегчением и радостью вцепилась в это уводящее словцо? Почувствовав, что от выяснения истины всем нам будет тошно.
– Я кому это все говорю? – блестя полусумасшедшими глазами, уже вопила она.
Если бы даже она залепила мне пощечину, я бы ничуть не обиделся, потому что эта пощечина была бы совсем не о том и не про то. Нестерпима пощечина, прописанная по делу, а так… Да на здоровье! Сколько вам будет угодно.
Я вспомнил, как необычно это все началось. Ника только недавно перешла в нашу школу. В классе ее сразу посадили со Светкой. Однажды на переменке Светка подошла к нам с Аркашкой и подала мне какую-то большую книгу, из которой торчала закладка.
– Тебе послание, – сказала она.
Принимая от нее книгу, я на секунду погрузился в ее удлиненные зеленые глаза.
– Посмотрим, что это за послание, – сказал я, разворачивая книгу на закладке. Вверху слева было отчеркнуто простым карандашом:
С кем это мы чужие? Я недоуменно посмотрел на Аркашку, что бы это значило? Потом на Светку. Затем вручил ей книгу, заметив только на обложке название: М.Ю. Лермонтов. Избранное.
Спустя короткое время Светка, запыхавшись, подбежала к нам и снова протянула уже знакомую книгу.
– А-а-а, вон оно что, это игра такая, – догадался я. Раскрыв книгу, я прочитал отчеркнутое карандашом:
Я вопросительно посмотрел Светке в глаза. «Это не от меня», – молча ответила она взглядом. «А от кого»? – молча спросил я. Она пожала плечами. Я был в растерянности. Не обнажать минувших дней? В смысле – не ворошить прошлое? Пока я читал новое послание незнакомки, у меня сильно забилось сердце, и я почувствовал, что это если и игра, то очень-очень азартная. Я посмотрел вслед уходящей Светке, она подошла к Нике, и они о чем-то зашушукались.
«Так вон оно что! Так вот это откуда ветер дует, от новенькой», – медленно догадывался я.
На следующей переменке я уже ждал, чтобы игра продолжилась. Кажется, заинтригован был и Аркадий.
– А Ника, она откуда, не знаешь? – спросил я Аркашку.
– Моя маманя с ейной маманей – подруги, – сказал Аркашка в своей нарочитой манере. – Они же живут в нашем доме. Только не в Треугольнике, а в том корпусе, по Садово-Спасской.
– Где парикмахерская? – спросил я.
– Нет, где почта.
– А окна куда выходят?
– Ишь чего захотел! Вырастешь, мальчик, – узнаешь, – насмешливо сказал он. – Да, еще! Отец ее, кажется, испанский коммунист.
«Ух ты, как это все интересно!» – подумал я и тут же немного позавидовал, что не я живу в этом доме, потому что в нем, кажется, сосредоточилось все самое интересное: и Аркашка, и ударник Гена, и вот теперь Ника…
Хотя, если честно, сердце мое было уже занято.
