– Сам черт не разберет, – ответил он, – ты же видишь, какая она смуглая.
На сей раз в книжке было отмечено следующее четверостишие:
Хотя она говорила не своими словами, но все равно это обжигало. Кажется, тут уже был намек на наши еще не начавшиеся отношения с Танечкой Синициной. Особенно в последней строчке: «но счастья не сыщет в другом». Действительно, ведь мое сердце хоть и было занято, но никто же об этом не знал. Для всех я был вольный казак. Надо же, как скоро ориентируются эти женщины! Мне бы, чтоб все это сообразить, потребовались годы. Но почему – «мы не встретимся боле»? Хотя «прости» звучит очень мужественно и печально. Вообще надо будет почитать этого Лермонтова, а то, кроме задававшегося наизусть «На смерть поэта», я ничего не читал.
– Вот тоже мне, книгу забыли, – пробормотал я.
– Дурашка! – сказал друг. – Тебе ее специально оставили. Чтобы ты ответ насоцинял.
– Ах, вот оно что! – изумился я. Как-то все это летело со свистом, помимо моей воли и сознания.
– Знаешь что? – сказал я. – Давай вместе подумаем, что ответить.
– Разберемся, – уверенно сказал Аркашка, как будто век занимался подобными делами. Я сразу повеселел.
На уроке мы перевернули всю книгу, но я никак не мог найти подходящего четверостишия.
– Да, возьми любое, они здесь все замецятельные, – сказал Аркадий. – Только смотри, не обидь. Эти испанки роковые зенчины. И оченно мстительные, – добавил он.
Я чувствовал, что здесь нужно что-то другое. Из парты меня дразнил соблазнительный запах: в открытом портфеле лежал завтрак, состоящий из большого яблока и здоровенного куска хлеба, намазанного топленым маслом и посыпанного песком. Под запах яблока, как под музыку, что-то у меня начало сочиняться. Чтобы не совсем отрываться от Михаила Юрьевича, я взял за основу мотив из его стихотворения «Благодарю!» и то, что у меня получилось, вписал прямо на поля книги:
У нас с Аркашкой была такая игра – немного переиначивать, перевирать слова. Только Аркашка это делал не из одной любви к искусству. Частенько он коверкал слова в тонких, деликатных случаях, чтобы, допустим, не обидеть. То есть – игрой прикрывал нравоучение. Я же этой служебной функции игры не чувствовал и уродовал слова просто так, чтобы интересней было. Аркашкина и моя мама, такие непохожие во всем, словно по одному этому пункту случайно договорившись, частенько повторяли и чуть ли не одними и теми же словами:
– Как не стыдно коверкать родную речь? Володя! Аркадий! Немедленно прекратите выламываться! – говорила Евгения Петровна.
– Вовка! Аркашка! Ну не стыдно ли так извращать русский язык! Прекратите немедленно это издевательство! – говорила моя мама.
Не знаю, мне это казалось оченно интересным. У Аркашки же на такие штуки вообще был талант. У него «замецятельно полуцялось»…
В своем ответе Нике я специально свел разговор с недосягаемых любовных орбит на более безопасную школьную почву. Инстинктивно хотелось поберечь некоторые важные слова до важного случая. И потом – а как же Танечка? Я ведь еще не совсем заигрался в новую игру.
Больно уж скоро, совсем не учитывая моего хотения или нехотения, развивались события.
– Фу ты, ну ты. Мы уже и Лермонтова улучшаем, – сказал друг, прочитав мой ответ. – Только при чем тут лесть? Я что-то не совсем…
Я высоко задрал нос, показывая, что принимаю его язвительность за чистый комплимент, и отправился искать девчонок. Ответ мы получили только после уроков. В книгу был вложен исписанный четким почерком листок. Я прочитал:
– Я же тебя предупреждал, дурашка, не забижай девицу, иначе кровь прольеца, – сказал Аркашка.
Не знаю. Ответ Ники мне дико понравился. Я был в полном восторге…
