Фадеев курил и курил, и они стояли и стояли, и не уходили. И прежде, когда случалось мне проходить совсем близко от них, я никогда не слышал, чтобы они разговаривали. Красноречием Фадеева была его потрясающая игра на волейбольной площадке. Частенько волейболисты другой школы, приезжавшие к нам на игру, только завидев, с каким мастерством проводит Фадеев предматчевую разминку, как словно шутя бьет мяч собравшимся вокруг него в кружок ребятам, поочередно то одному, то другому, как властно кричит, сопровождая более сильный удар: взять! и удар, кровь из носу, берется, – как часто соперники-гости бывали деморализованы еще до начала самой игры, а чуть позже и действительно с треском проигрывали.
И сейчас, судя по всему, Фадеев и его девушка молчали. Я чувствовал, что у него с ней как-то иначе, чем у нас с Никой, более по-взрослому, что ли? И от этого ныло сердце. Зависть ли то была? Или острое желание поскорее вырасти? Или тревога от неизвестности – что там, впереди? – сам не знаю. Иногда Фадеев, отворотясь от ветра, закуривал новую папиросу. Я все время видел ее огонек на той стороне Каланчевской. Но снег усиливался и усиливался, и, наконец, Фадеева с его подругой совсем размыло.
Летящий снег сильно роился в свете лампочек, окружавших только угадываемую за снегом надпись «Агитпункт» над левым подъездом высотки.
По «Капитанской дочке» Пушкина я знал, что раньше для человека, оказавшегося вдали от жилья, снежный буран иногда означал смерть. Петруше Гриневу и Савельичу непогода чуть не стоила жизни. Совсем другое дело – буран в большом городе. Он только уютит город. Нет никакой опасности ни от завывающих вьюг, ни от самого обильного снегопада. Утром приедут снегоуборочные машины и все уберут. Дворники, не дожидаясь их, уже сейчас начали сгребать снег лопатами – иначе до утра так засыплет, что никакая техника не поможет.
Хорошо у нас в Москве зимой! Снежно, чисто и красиво!
Я вдруг почувствовал, что накатывает счастливо. Обыкновенно оно приходило ниоткуда, нипочему.
Ни от хорошей отметки, ни от вкусной ягоды, ни от стакана газировки, ни от ласкового летнего ветерка, ни от тайно выкуренной папироски, – ни от чего этого счастливо не наступало. Оно приходило тихо и некоторое время медленно росло и постепенно усиливалось, а потом слабело и исчезало неизвестно куда.
Счастливо случалось иногда в новом, незнакомом месте, и я некоторое время думал, что в этом и дело – в перемене места. Но не во всяком новом месте это бывало. А очень редко случалось даже в давно и очень хорошо знакомых местах, например, в известной мне до последнего уголка нашей комнате. Но в таких случаях что-нибудь обязательно было иначе, чем всегда. Или комната волшебным образом преображалась в едва-едва знакомую с каким-нибудь необычным освещением, например, от включенного в темноте телевизора, совсем по-другому рисовавшим давно и прочно знакомые вещи и предметы. Или, допустим, мы вдруг почему-то оставались вечером вдвоем с папой. При всегдашней нашей многолюдности это было совершенно необычно.
Очень слабое подобие счастливо испытывает каждый школьник накануне каникул, когда все хором кричат: последний день, учиться лень и так далее. Но это не то. Приход счастливо нельзя спутать ни с чем. А уходит оно незаметно, чтобы не огорчать. Ты просто вдруг замечаешь себя буднично чистящим ботинки или забивающим гвоздь, точно ничего и не было. Так только, в душе словно тоненькое, все слабеющее пение.
Взрослеющего и даже совсем взрослого человека оно тоже навещает, но все реже и реже. Поэтому взрослые так часто, например, прощаясь, желают его друг другу. «Счастливо вам», – говорят.
Счастливо никогда не заслуженно, дается совершенно даром, и, может быть, это признак его нездешнего происхождения?
Счастливо, накатившее на меня теперь, удивительно как-то все смягчило вокруг. Желтый свет уличных фонарей сильно лучился из-за снежинок на ресницах, и в подфанарных его конусах, покачивающихся и пересекающихся, кипело ослепительно, белое Броуново движение зимних мотыльков. Отрадно и печально летели и летели мохнатые снежинки. Падающий снег переписывал, как художник, окружающий мир, нежно округляя его острые углы и стеля под ноги свежие, нехоженые поляны. Сделалось как-то нездешне. Легкость в ногах и во всем теле была такой, что впору было, подскочив, полететь. От чувства сладостной любви и жалости ко всему и всем было как-то хмельно. В эту минуту я даже Дедушку любил, как живого. Пока мы попозже не узнали, что Дедушка – это «Сезонник» скульптора Шадра, мы все любили его как просто Дедушку – участника всех наших детских игр. Ну и доставалось же ему от нас! Когда мы играли в снежки, он просто весь был улеплен крепкими снежными отметинами. Помнишь, Дед?..
Счастливо, спасибо тебе, что ты так часто посещало меня!
Альма, поджав левую заднюю ногу, негромко заскулила. Я стал выбирать у нее между пальцами смерзшийся в лед снег. Она лизнула меня в щеку. Я глупо улыбнулся, потому что, когда вас целует собака, губы на лице сами раздвигаются.
