Аркашка, Аркашка! Я почему-то никогда не думал: а каково-то тебе было с нами в роли третьего? Мне казалось, что лучше, чем теперь нам втроем, ни нам, ни тебе и быть не может. Да и что обидного в том, что это пока не с тобой случилось? Разве мы с Никой хоть что-нибудь скрываем от тебя? Да если уж начистоту, я даже иногда хочу поменяться с тобой местами. Потому что любить, скажу я тебе, это тяжелый неблагодарный труд. Это крест такой. Все время надо быть на какой-то невероятной высоте. Когда ж отдохнуть? Вот я, например, замечтался. Скоро придет лето, мама обещала нас с Танькой сводить в зоопарк.
– О чем ты думаешь? – сразу подлавливает Ника.
Это она придумала – говорить всю правду, даже о своих мыслях. Как я ей поддался? Нельзя же так, и не для того, чтобы думать что-то запасное и подленькое, а ради свободы нас обоих. И потом – нельзя же все выбалтывать. В молчании – тоже много чего есть, что без следа испаряется, когда начинаешь об этом вслух… И в самой большой любви должен оставаться уголок только твоего. Тогда любовь не покажется игом. Хочется жертвовать собой ради любви? Жертвуй! Жертвуй почти всем, но не всем. Оставайся в свободе, не порабощайся. Оставайся всегда мужчиной, то есть ведущим, а не ведомым…
В этих отношениях, Аркаша, вот какая каторга. Подразумевается, что ты все время думаешь только о ней, о любимой и о вашей любви. Нельзя подумать ничего своего, мальчишеского. Ну и начинаешь, как в школе, подгонять свои мысли под ответ.
– О чем я думаю? Я думал, что скоро лето, – неискренне нудишь ты. – Неплохо бы нам с тобой (где мама, куда пропала сестра?), неплохо бы нам с тобой сходить в зоопарк. Знаешь, есть такие презренные всеми твари – шакалы и гиены. Интересно, как они выглядят? Может, они того? Вполне симпатичные? Как думаешь?
Ника надувается. Оно и понятно. Если бы я начал то же самое, но с обращения «Никочка…» Вот этот-то маленький хвостик «чк» совсем мне не давался. В грамматике русского языка он называется уменьшительно-ласкательным суффиксом.
Как ни хороша была Альма в роли ширмы, заслоняя от моих предков нашу любовь-дружбу вчетвером, они, предки, что-то свое думали. В таких случаях папа, хитровато прищурясь, говорил:
– Вовуле, ты же знаешь, что твой батька – разведчик. Батька кое-что видел и понимает.
От этих слов, еще вполне безобидных, словно кипятком обваривало. Было лестно, что взрослые уже смотрят на тебя всерьез. Было противно, что они, кажется, лезут не в свое дело. А еще – страшновато, потому что родительская деликатность не была образцовой. Но хорошо, что дело пока ограничивалось одними намеками.
Иногда, когда мы с Никой вдвоем, встречаясь где-нибудь на Чистых прудах, у новенького, только что открытого памятника Грибоедову («Себя я Чацким ощущал, и ждал измены, как отравы»…), отправлялись гулять по Москве, было очень приятно идти рядом с ней. Мы шли на комсомольско-пионерском, как тогда острили, расстоянии, и когда в толкучке наши локти нечаянно (о, всегда нечаянно!) соприкасались, какая-то неведомая, но страшная электрическая сила сотрясала нас обоих. Я точно знал, что обоих. И она, я думаю, знала, что не только ее. Этого мы никогда и словом не коснулись. Иногда, но крайне редко, такое легкое столкновение можно было почти незаметно, почти невинно подстроить.
Мы и были совершенно невинны. Мы еще даже ни разу не целовались, хотя в каких-то неотчетливых грезах что-то такое мне полу-снилось. Когда мы стали переписываться, слово «целую» я долго не мог выговорить даже пером на бумаге.
С осени в школе заработал драмкружок. С полкласса желающих в нем заниматься явилось после уроков в актовый зал. Нам представили руководителя, седеющего актера благородной наружности. Звали его Леонид Васильевич. Он был высок и по-актерски элегантен. Сказав, что нас многовато, он предложил каждому по очереди что-нибудь прочитать. Нам с Аркашкой достался какой-то политический памфлет в стихах, настолько фальшивый, что мне стыдно было его произносить, не то что декламировать. Что-то про империалистов, как всегда размахивающих атомной бомбой. Я тушевался, мямлил и сбивался. Дуэт провалился, и нас с Аркашкой не приняли. Было обидно. Приняли Витю Иноземцева, Нику, красавца Андрея и Наташу Лазореву.
– Будем ставить чеховский «Юбилей», – услышал я уже не относящиеся к нам с Аркашей слова Леонида Васильевича. – Для начала прочтем рассказ и распределим роли.
Это так грустно, слушать о планах, которые не про тебя.
