Думаю, в отношении меня никакой ошибки не было, во мне действительно нет артистизма, но моего талантливого друга могли бы и взять. Я двоился. Благородство боролось с жалостью к себе: а если бы его все-таки взяли, а не взяли меня одного? Теперь я думаю, что, не взяв обоих, руководитель драмкружка поступил мудро. Видя нас все время вместе, он догадался, что мы друзья, и, не пожалев каждого из нас, пощадил нашу дружбу. Ну, и потом там, куда вместе попадали Андрей и Ника, мне уже точно места не было. Это же была наша образцовая танцевальная пара. Ника была просто помешана на танцах, и это у нее здорово получалось. Но слава лучшей танцевальной пары тесно переплелась с именем Андрея.
Все равно я терпел их дуэт и шел на это. О славе школы я не меньше заботился, чем о своем счастье. Так и в песне пелось: больше думай о Родине, а потом – о себе. Стиснув зубы, я соглашался терпеть все то, что школу украшало. А Ника и Андрей в танцах были очень, очень хороши. Не знаю, стал бы я прежде думать о родине, а потом о себе, знай я заранее, что в «Юбилее» Нике придется играть жену Андрея и по ходу спектакля он должен будет ее поцеловать. Хотя поцелуй был вполне бутафорским, кровь я проливал каждый раз самую настоящую.
– Не горюй, паря! – сказал Аркашка. – Помнишь этих ребят, которых мы видели во Дворце пионеров? «Две отравленных сардинки, яд в жевательной резинке»… Ну, тогда, на Седьмое ноября? Еще, кажется, их обоих Аликами зовут?
– Лифшиц и Левенбук? Как же, помню.
– Заведем и мы себе киятр не хуже энтого «Юбилея». Помнишь, у Аликов есть номер под названием «Муха-цокотуха»? Отлично читают. Берем, заучиваем, кое-что добавляем от себя, и все. Готов потрясный номер. Ну, как мысль? Годидзе?
Я вяло согласился. Эх! Знать бы тогда, что наша «Муха» будет иметь потрясающий успех везде: и в школе, и в пионерлагере. Лето разлучало нас с Аркашкой, и потому выездной, лагерный вариант «Мухи» мы готовили с Борькой Логуновым. Правда, Борька не умел так потрясно жужжать за муху, но у него были кой-какие режиссерские мыслишки…
Одного я боялся, и вот уж этой тайны не знали ни мой друг, ни подруга. «А вдруг, – думал я, – в один прекрасный день (это только так говорится в один прекрасный день, а случись, он мог бы стать наичернейшим), что в один прекрасный день Ника разглядит Аркашкины таланты: шикарное подражание саксофону, умение смешить девчонок, чувство собственного достоинства – вижу же их я? И что тогда – конец?» Не скажу, чтоб я маниакально предавался мрачным подозрениям, но иногда это едкой гнильцой примешивалось к свежему вкусу жизни.
Однажды Аркашка пришел на скверик в новой шапке. Время еще было очень бедное, и шапки, которые мы, пацаны носили, были сплошь овчинные, цигейковые, в самом лучшем случае котиковые, ношеные-переношеные, доставшиеся от старших братьев. В то время мало кто кроме стиляг, число которых было так мало, что в общей физиономии толпы их присутствия не чувствовалось, в то время мало кто кроме них стремился выделиться своей необычной одеждой. Да для того у народа и возможностей не было. Чем старей и невыразительней была твоя шапка, тем для тебя же лучше. Трамвайный закон: не высовывайся! Аркашка не мог этого не чувствовать. А шапка-то была на нем не то что новая, это бы еще полбеды, шапка была исключительная. Как потом оказалось – подарок состоятельной бабушки. Видимо, от ношения этой шапки увернуться ему было никак не возможно. Шапчонка была та еще: с очень, ну просто необычайно длинными ушами, и вся – в крупный черный завиток. Кудрявенькая такая.
– Ой, какая хорошенькая! – восхитилась Ника. – Ты в ней настоящий пудель.
Со стороны Ники это была милая бестактность, но мне сдуру показалось, что уже можно пройтись, позубоскалить насчет шапки. Аркашка смерил Нику ну не испепеляющим, а скорее таким, ставящим на место взглядом. Мол, прощаю тебе, неразумная женщина! Мне бы надо было это приметить и попридержать язык. Вместо того я, включившись, как мне казалось, в самую безобидную игру, подлил масла:
– Не пудель, а целый барашек, ме-е, ме-е!
Аркашка слегка побледнел, и я осекся. Но зря я насторожился, оказалось, Аркашка не такой человек, чтобы на дураков обижаться. Он вполне дружественным тоном произнес:
– Володь, и ты, Ника. Давно хочу на вас пожаловаться, но не знаю кому. Ведь вы меня в почтовый ящик превратили. Нехорошо.
То выражение лица, та интонация, тот взгляд – вниз и в сторону, с которыми было сказано это «нехорошо», дали мне знать, что я обманулся. Я только теперь почувствовал, что Аркашка обиделся, и сильно. Да, он самолюбив, а кто – нет? Я тоже самолюбив, но на свое счастье быстро отходчив. Я еще могу поссориться с младшей сестренкой за порцию черешни, у кого на блюдечке ягод больше, но с друзьями – беспринципно миролюбив.
– Помните, как переписывались Дубровский и Машенька? – спросил Аркашка, немного наигрывая благородную необидчивость. – И заметь, – добавил он, золотя пилюлю для меня, – Дубровский – твой тезка. Тоже Владимир. Ребят, надо искать чего?
– Почтовый ящик? – обреченно угадал я.
