– Знакомьтесь: Тоня – Володя, – представила нас уже на улице Ника.
Вода Обводного канала густо клубилась паром, оседавшим на гранитных стенах набережной седым инеем.
Я сообразил, что Ника права: Вова я только для близких. Мы медленно шли по набережной. Голова Тони была повязана совершенно прозрачной розовой косынкой, что было не совсем по сезону.
– Это у тебя газовая? – спросила Ника.
Я не сразу понял, что речь идет о косынке. Газовая? Я этого никак не мог понять, впервые слышал тогда это слово.
Из-под косынки у Тони выбивались светлые волосы.
– Но какова Шенгелая в роли Татьяны! – говорили обе одновременно.
– А Онегин… Онегин – ну просто само совершенство! – говорила Ника. Тебе понравился Онегин? – бурно набросилась она на Тоню.
Я подумал, как это несправедливо, что и Татьяне Лариной, и вот теперь Нике нравятся такие типы, как Онегин.
– Мне больше понравился Владимир, – двусмысленно сказала Тоня, – стрельнув в меня шалым взглядом, от которого мне в голову и щеки чем-то ударило. Спасло меня то, что Никин взгляд был рассеян.
– Владимир? – разочарованно протянула она.
– Я имею в виду Ленского, – с гримаской невинности добавила Тоня. Я обрадованно и солидарно глянул на нее.
Конечно же – Ленский! Как может нравиться Онегин? Ведь он – убийца! Притом Ленский – поэт! У Ленского самая лучшая ария. Сколько в ней мыслей! Пушкин, кажется, иронизирует над стихами Ленского, который воспевал «и нечто, и туманну даль». И очень даже зря. Мне не всегда нравится ирония. Я понимаю, что она может быть выгодна, и даже очень, но она возвышает только того, кто ею пользуется, а из другого несправедливо делает дурака. Подлость в том, что человек, глядя со стороны, может даже услаждаться иронией, с помощью которой один разделывается с другим, но только покуда это не коснется его самого…
После гибели Ленского было еще много прекрасной музыки, а смотреть стало неинтересно. «Не Онегин совершенство, а музыка».
Надо сказать, в те давние годы я был едва ли не умней, чем позже, в двадцать-двадцать пять лет. Из глубины моего несогласия и даже довольно бурного внутреннего монолога я ни разу не пискнул. Инстинктивно я избегал с Никой принципиальных разговоров, что было единственно возможным поведением настоящего, зрелого мужчины. Я уже неплохо изучил реестр безопасных тем.
– Тонечка, ты извини, мы на минутку, – неожиданно сказала Ника и, твердо взяв меня под руку, чего она раньше никогда не делала, потащила меня вперед. Меня заколотило от этого неожиданного прикосновения. Она остановилась и твердо посмотрела мне в глаза, как бы говоря: не то, не то, что ты подумал, это – другое. В холодную воду канала доверчиво опрокидывались нежные, подрумяненные вечерней зарей облака.
– Слушай, где Аркадий?! – грозно сведя брови, спросила Ника.
– Он не смог. Что-то связано с мамой.
– Негодник! Я же пригласила Тоню специально для него. Что прикажешь теперь с ней делать? Мне она совершенно не нужна.
– Вроде неплохая девчонка, – промямлил я.
– Неплохая? – Ника въехала в мои глаза своими черными буравчиками. – Может быть, оставить вас вдвоем?
– Ну, что ты…
– Я хочу быть только с тобой, – прикрыв глаза, капризно сказала она. – Сделай что-нибудь!
– Тише! Она может услышать, – прошипел я. – И потом – что ж ее, выгнать?
– Разве я сказала выгнать? Ну, хорошо, – вовсе не хорошо сказала она. – Хорошо! Пусть! Но знай, что ты мне отравил всю прогулку.
У меня отлегло от сердца. Я не представлял себе, как я буду выгонять Тоню.
– Тонечка, милая, что ж ты отстаешь? – проворковала Ника.
«А, это так, что-то на нее просто накатило», – облегченно подумал я.
Но, на счастье, оказалось, что Тоня сама спешит.
– Ой я беспамятная! Я же совсем забыла, мама просила забежать в садик за братом.
– Ты ничего не говорила, – Ника притворно-обиженно надула губы.
– До свидания? – сказала Тоня, протягивая мне руку. – Было очень приятно.
Я подал ей свою и почувствовал ее замерзшую ладонь, и между нами незаконно пробежала нежность. В ее ладони я почувствовал еще что-то. Это было комочком бумаги, которую я крепко зажал в своей руке.
– Взаимно, – ответил я. Мне впервые привелось употреблять это слово, и я порадовался, что так ловко его вставил, как опытный воспитан. Как какой-нибудь Виталик из четвертого подъезда.
Мы еще долго гуляли, и я несколько раз хотел бумажный комок утопить незаметно в реке. Но в последний момент словно кто-то говорил мне: смотри, пожалеешь. Я чувствовал себя противно двоящимся. «А может быть, там ничего особенного и нет?» – думал я. Разбирало дикое любопытство, что там написано. Незаметно я отправил бумажный комок в карман брюк и незаметно понюхал освободившуюся руку. Она пахла незнакомым, волнующим, видимо ее, Тониным, запахом, который теперь, когда я его узнал, доносился до меня и издали. Моя рука пронзительно, во всю ивановскую пахла Тоней. Я трусливо подумал, что Ника тоже может это учуять. Захотелось, чтобы моя преступная рука как-нибудь незаметно отстала и гуляла бы сзади, в безопасном отдалении.
