– В правильном направлении думаешь, дорогой товарищ. Но не ящик, а дупло.
«Ничего-ничего, – успокаивал я себя, – все будет по-старому». Я начал быстро-быстро думать и наконец выдал:
– Придумал, – сказал я. – Пошли!
– Прошу, пани, – сказал Аркашка, пропуская вперед Нику.
На той оконечности скверика, которая выходила на Садовое кольцо, стояла с незапамятных времен такая здоровенная воздухозаборная штука от метро «Красные Ворота». Внутрь нее вела маленькая таинственная лестница, упиравшаяся прямо в обитую железом дверь. Я подумал, если поднапереть, то вдруг дверь откроется?
– Ник, – попросил я, на минуту забыв, что она девчонка, – постой на атасе, – и навалился на дверь.
– Аркаш, помоги!
Аркашка, сделав комичнейший пасс руками, провещал:
– Сим-Сим, откройся!
Но дверь, видимо, примерзла, не поддавалась.
– Гляди-к! – сказал Аркашка и вынул из кирпичной кладки плохо державшийся кирпич. – Я ж говорю, нужно дупло. Кладешь сюда записку и закладываешь кирпичом, годидзе?.. Ну, я пошел, мне еще алгебру делать, – сказал он, закладывая кирпич обратно.
Алгебра и алгебра. Я не сразу понял, что наша дружба-любовь втроем закончилась…
Пасмурным утром середины марта я поехал в «Ударник». Ника просила взять четыре билета – два для нас с ней, один для Аркаши и один для какой-то подруги. Это была ее дружба из другой, неизвестной мне жизни. «Ударник», как известно, находится в самом центре. А центр я всегда любил. К тому же в этой части Москвы, в Замоскворечье, мне еще не приходилось бывать. Наши кинотеатры были все под боком: «Форум» – на Колхозной, «Спартак» – на Земляном валу, «Аврора» – на Покровке и «Колизей» – на Чистых прудах. Прибавьте сюда еще кинотеатр в саду Баумана. («Встречу» построят позже.)
Собираясь, я обдумывал, как одеться. Мне очень шел черный свитер под горло с выпущенным поверх него белым воротничком рубашки. Но свитера у меня не было никакого. Я его заменял другим – с треугольным вырезом на груди. Когда-то он был бежевый, или, как говорила мама, телесного цвета. Я сам перекрасил его в черный. Я видел, что мама недовольна, но слов: испортил вещь – не сказала – уважала трудовую инициативу. Этот-то свитер я и надевал задом наперед. Сверх него – обязательно пиджак. Вдруг где-нибудь придется снимать пальто. Однажды, придя в гости без пиджака, как только снял пальто, я показал всем свою двойную сущность.
Гуталин в банке засох и пришлось топить его, разогревая жестянку огнем спички. Запачканные в гуталине пальцы я вытер о штанину, но только еще больше загнал грязь под ногти. «Ненавижу, когда под ногтями траур», – всегда говорил Аркашка. Пришлось мыть руки и чистить ногти.
Причесавшись перед зеркалом, я остался почти доволен. Немного нечетким был пробор на голове. Вадик Шаркун, который уже запустил на верхней губе тоненькие усики и, следовательно, был знатоком мужской красоты, говорил, что пробор надо пробривать, но только у очень опытного мастера. Лучше всего в парикмахерской «Гранд-отеля». Ни фига себе! Я слышал – это стоит кучу денег. Портила вид облезлая шапка. Пришлось тайно улизнуть из дома без шапки, но на всякий случай с кепкой за пазухой.
Был солнечный мартовский день. Когда я мельком взглядывал вниз, как у меня блестят начищенные ботинки, и слышал, как стучат по кое-где уже протаявшему асфальту железные подковки каблуков, настроение поднималось еще выше. Перед высоткой на маленьком протаявшем пятачке какой-то энтузиаст наяривал на самокате. «Первый в этом году», – подумал я, наслаждаясь музыкой рычащих самокатных подшипников.
Я свистнул под Аркашкиным окном условным свистом. Он сразу показался в окне и, приоткрыв раму, суховато сказал:
– Володь, я не смогу.
– Ух ты, елки-палки! А почему? Мама?
– В общем – да. – Он мудро усмехнулся (сколько раз он так же вот мудро усмехался, отказываясь от чего-нибудь!) и добавил: – Счастливо вам.
Я чувствовал все благородство его пожелания и ужасно расстроился. Может быть, в моем огорчении была и капля эгоизма. Я терял свой волнорез, о который разбивался избыток Никиного темперамента. С Аркашкой всегда как-то было безопасней. Да и веселей.
Перед сеансом я не успел разглядеть Никину подругу, так как они прибежали в обрез. Что-то такое – с алыми пятнами на щеках. При моем отношении к румянцу вообще и к девчачьему в частности – это уже тянуло на положительную характеристику. Пальто демисезонное, грязно-зеленого цвета. Ника была в зимнем, тоже не особенно красивом. Почему-то раньше я этого не замечал. Центр, что ли, так фильтрует?
– Имейте в виду, это фильм-опера, – успел только предупредить я девчонок. Хотя предупреждать, может быть, надо было бы меня самого. Но чего не бывает в жизни? Зашел я в кинотеатр одним человеком, а вышел совершенно другим. Так вот что значит – Чайковский! Я был потрясен, умилен и разнежен. Чайковский разбудил мою спящую душу. Когда я прикрывал глаза, передо мной начинали плыть какие-то полузабытые пейзажи, с веющими в их полях остро печальными запахами трав и листьев. Его горькая музыка была сладостна. Это было непонятно, волшебно.
