Мы закончили писать, и тут я заметил, что около нашего виноградника появились телята. Два теленка подошли к посадке. Мужчина отогнал их назад, а сам нагнулся, наверно, чтобы осмотреть чубуки. Я не сводил с него глаз.
— Фет Фрумос стережет зеленые кодры, а что ты стережешь за окном, Дануц? — строго спрашивает учитель.
Я встаю. Ленуца вопросительно глядит на меня: «Что там?», я еле заметно киваю ей: «Ничего».
С задней парты тянется Георгице, он тоже хочет заглянуть в окно.
— Что ты стережешь, Дануц? — повторяет учитель.
Я молчу, а весь класс хохочет. Ну и пусть… О том, что я стерегу, знают только двое.
— Просто задумался, — говорю тихо. — Диктант написал.
— Посмотрим — как? — строго говорит учитель молдавского языка.
А мне не страшно. Я уверен, что не сделал в диктанте ни одной ошибки и дисциплины не нарушал. Я любовался на нашу работу и был уверен, что про виноградник уже говорят в Яблунивке…
После полудня небо затянули теплые грозовые тучи. Над Яблунивкой загремел гром. Весенняя земля жаждала дождя.
За неделю разрослась такая пышная зелень, что, куда ни ступишь, — везде сочное разнотравье. Склон под тремя соснами так зазеленел, что просто невозможно было узнать наш виноградник. Георгице говорит, что видел, как около трех сосен прохаживался человек в шляпе и очках. Уверяет, что заметил, как на солнце блеснули стекла. Конечно же, это агроном.
После уроков я побежал к колыбе, чтобы посмотреть в бинокль. Все прячется в густой зелени, о нашей посадке можно только догадываться… Если вовремя не прополоть — красная трава и лебеда задушат побеги винограда, пожелтеют молодые листочки и все погибнет. Задал я хлопот себе и другим. Ночных путешествий больше не будет, потому что и при полной луне полоть невозможно. Дедушка Танасе говорит:
— Идите днем, как люди!
— Может, и вы с нами, дедушка? — спрашиваю я.
— Не звали сажать, не зовите и полоть, — усмехается он, шевеля седыми усами. — Работайте и никого не бойтесь. За работу никто не упрекнет. А мы с Петру на вас в бинокль поглядим, какие вы там Катигорошки на Украине.
Утро в воскресенье выдалось солнечное, даже искристое от густой росы и прозрачного воздуха. Работы на винограднике для троих на час-два, а мы взяли с собой обед и даже по бутылке лимонада. Дедушка проводил нас до парома и перекинулся несколькими словами с дядей Некулае:
— Это мои, Нику, у них дела на том берегу. Ты их всегда пропускай.
— А я вам скажу, Танасе, что дети пошли теперь… Ой, горе, а не дети…
Но дедушка не слушал его, дал нам в руки билеты и крикнул паромщику:
— Отчаливай! Да поторапливайся — сегодня воскресенье!
Мы плыли со своими тяпками и мешочками, как равноправные пассажиры. Еще у каждого были деньги на мороженое.
От парома до выгона прошли важно, словно мы были жителями Яблунивки. Говорили по-молдавски. На людной улице никто не обращал на нас внимания. Только возле крайней хаты та самая Ганя, которая училась скакать с прыгалками, улыбнулась, показав щербинку и крикнула:
— Бу́на зи́ва, буна зива![13]
— Добрый день, Ганя, — поприветствовал я ее по-украински.
— А у нас кто-то под соснами виноград посадил, — хвастает девочка.
— Кто же это сделал? — подходя к калитке, говорит Георгице.
— Никто не знает, и дядя Василь не знает, хоть он и агроном.
— Что же говорит дядя Василь? — продолжает спрашивать Георгице.
— Говорит, что прогнал какого-то парня с лопатой, а тот, наверно, ночью… А тетя Оксана говорит, что кому-то своего огорода мало, хочет на колхозном поле посадить виноград. А Сашко дяди Василя, который каждое утро бегает по берегу, потому что он в седьмом классе и физкультурник, говорит: «Тот, кто посадил, придет полоть…» А вы куда идете? — закончив свой рассказ, дружелюбно спрашивает Ганя.
— Полоть тот виноград, — гордо отвечает Георгице.
— Разве его у вас на том берегу мало?
— Много.
— Так зачем же?
— Посадили для тебя и для всех ваших ребят.
Недоверчиво прищурив глаза, девчушка что-то обдумывала. Конечно, она нам не верила — старшие ведь всегда подсмеиваются над младшими.
— Если хочешь, пойдем с нами, — приглашает ее Георгице.
— У вас собака… — переводит она разговор на другое.
— Она не кусается.
— Как ее зовут?
— Негруц.
— Смешно.
— По-молдавски «негру» — «черный», а «негруц» — «черненький».
— А у нас, если черный, то Жук. — И девочка засмеялась.
Мы тронулись своей дорогой. Что с этой мелюзгой разговаривать!
Только начали полоть, видим: подпрыгивая, бежит Ганя. Остановилась около нас, смотрит, как Ленуца руками пропалывает землю вокруг чубуков, на которых уже распустились нежные листочки, как я вырубаю тяпкой бурьян в междурядьях… Смотрит и говорит:
— Так это вы посадили?
— Конечно, мы, — отвечает Георгице. Он гордился тем, что знает украинский язык. Его тетка Са́нда замужем в каком-то селе на этом берегу, и Георгице каждое лето ездит к ней — вот и выучил.
Я понимаю все, потому что украинский очень похож на русский, по которому у меня одни пятерки. А вот говорить по-украински с Ганей или Георгице не решаюсь — боюсь, ничего не выйдет.
