Я боюсь проронить хоть слово, потому что знаю характер Георгице: если он обещал — выполнит.
На молодой траве лежит мелкая роса. Лопатки отваливают пласты твердой земли, рассекают их, ловко и быстро разрыхляют. Ленуца, присев на корточки, рассматривает при свете луны каждый чубук, потому что сажать надо так, чтобы почки торчали кверху. Девочка старательно утрамбовывает землю вокруг каждого саженца.
Над нами тихо шумят сосны. Забываясь, я время от времени посматриваю вверх, мне кажется, что это летит, шумя крыльями, огромная стая птиц.
В тайге тоже сосны, только там их очень много — одна к одной и нет им конца. Между толстыми стволами пробирается по снегу мохнатый медведь, и у него под лапами трещат ветки.
Среди наших трех сосен Негруц кажется черным медвежонком.
Под моей лопаткой трещат жесткие корни старого пырея, скрежещут камешки.
Парни в ватниках, в ушанках пробираются сквозь чащобу, садятся на мощные машины, крушат вековечные скалы. Сквозь ночь и чащобу…
Не знаю, о чем думают мои друзья, а я уже представляю себя комсомольцем в ватнике, в шапке-ушанке, а лопатка моя не перестает работать…
И снова надо мной огромная стая птиц. Невольно поднимаю голову — это шумят сосны. Они похожи на трех сестер, которые вышли на высокий берег Днестра и любуются нашей Молдавией. Отсюда им видны Сороки, Оргеев, Кишинев и островерхая чабанская колыба дедушки Танасе.
Луна уже давно покинула их разлапистые вершины и стоит теперь прямо над нами. В Яблунивке умолк духовой оркестр, только слышно, как скрипят и скрежещут о мелкие камешки наши лопатки да Ленуца постукивает кулачками о землю вокруг чубуков, а внизу плещется о пологий берег река Днестр.
На молодой травке, свернувшись калачиком, дремлет Негруц.
У меня начинают слабеть руки, клонит ко сну, к тому же еще и сосны укачивают. Георгице копает, не разгибаясь, а у Ленуцы замедляются движения. Пальцы роняют чубук. Девочка клонится-клонится, вот-вот повалится.
Я толкаю локтем Георгице, киваю на Ленуцу, и он во весь голос кричит, как командир на параде:
— Разрешаю разговаривать!
Ленуца встрепенулась, схватила черенок, осмотрела при свете луны почку, воткнула в землю и начала прихлопывать землю кулачком.
— Ленуца, слышишь — птицы летят!
Она смотрит ввысь:
— Это же сосны…
— А я и говорю: сосны летят.
— Хи-хи. Ты не спишь ли, Дануц? — ласково спрашивает она.
И я отчетливо говорю:
— Павка Корчагин!
А лопатка моя не бездельничает ни минутки, работает.
— Александр Матросов! — это голос Георгице.
— Зоя Космодемьянская! — говорит Ленуца.
Каждое имя для нас звучит как приказ.
Где-то в поле закричала перепелка.
— Олег Кошевой! — Ленуца поднимается и спешит за чубуками, которые лежат в траве.
— Николай Щорс! — Я раздалбливаю твердые глыбы земли.
Из зарослей камыша, где Георгице привязал лодку, взлетают, захлопав крыльями, дикие утки, делают над нами круг и исчезают в лунной дали. Вслед им лает Негруц.
А руки наши просят отдыха, ноет спина.
— Михаил Фрунзе! — громко говорю я, словно передо мной вдруг появился сам герой гражданской войны.
— Юрий Гагарин! — откликается мой друг.
— Валентина Терешкова! — не отстает от нас Ленуца.
За этой перекличкой мы и не заметили, как вскопали да засадили немалый участок земли.
Весенняя ночь — как волна. Набежит — и нет ее. На востоке заалело небо, на западе стала бледнеть луна, словно ее кто-то побелил мелом.
Заголосили яблунивские ранние петухи. Их голоса покатились за Днестр и разбудили наших. Дружнее зашумели сосны. Повеял прохладный утренний ветерок, и от меня совсем отлетел сон. Оживились и мои друзья, но оказалось, что чубуки уже все посажены.
Усталые и довольные, мы возвращались к лодке.
Пирожки, о которых совсем забыли за работой, мы утром все-таки отнесли дедушке. Привязали к мосткам лодку, спрятали в траве лопатки и огородами — прямо к колыбе.
Под морелью чистил картошку молодой чабан Пе́тру Кела́ру. Увидев нас, он очень удивился:
— Откуда вы взялись такие заспанные и грязные?
Я, будто не слыша вопроса, спросил сам:
— Дедушка Танасе в колыбе?
— Он спит… А что случилось? — не терпится молодому чабану.
— Ничего особенного. Мы — на экскурсию… — говорит Ленуца.
— Так рано? — удивляется Петру.
— Кто ночь не досыпает, тот много знает, — твердо заявляет Георгице.
— Жаль будить дедушку. Мы с вечера долго разговаривали, — колеблется Петру.
— А мы подождем, — говорю я.
— Дедушка — тоже с вами на экскурсию? — притворяется серьезным молодой чабан.
— Мы хотим с ним кое о чем посоветоваться, — важно отвечает Ленуца.
— У вас же глаза слипаются. Рано какой-то петух разбудил вас, — усмехается Петру. — Ложитесь рядом с дедушкой на сене, пока я завтрак приготовлю.
— Может быть, немножко… — легко соглашается Георгице.
Мы входим в колыбу и падаем рядом с дедушкой, словно яблоки возле яблони.
Снилось мне все: и тайга, и три сосны на высоком холме, и дедушкина лодка, и даже мой спаситель — пионер из яблунивской школы…
Я пробудился, услышав мамин голос:
