Мы оглянулись — Ленуца.
— Чего ты? — спрашиваю ее.
— Я с вами.
— Ты же сказала — не хочешь.
— А вот иду. Будем сажать за Днестром…
— Тсс, — погрозил ей кулаком Георгице, и даже Негруц приглушенно залаял.
Мы побежали к парому. У меня были деньги на билеты для всех.
— Стоп! — преградил нам дорогу руками дядя Некулае. — Куда это вы разбежались?
— На тот берег, — начал я.
— Зачем на ночь-то глядя?
— Нам надо.
— Что надо?
— Нас пригласил друг дедушки Танасе. Они когда-то вместе воевали в бригаде Григория Ивановича Котовского, а в Великую Отечественную партизанили в лесах Подолья…
— Так вот и пригласил на ночь! — усмехается паромщик.
— А как же.
— И матери вас отпустили?
— Моя мама вот пирожки с брынзой тому дедушкиному… — я показываю на целлофановую сумочку.
— Тут, Дануц, не написано, кому пирожки, и на паром я вас не пущу. А Георгице с лопатой? Зачем? — не унимается паромщик.
— От деда Танасе яблунивскому дедушке, — поясняет Георгице, — ею очень хорошо деревья в саду окапывать.
— Ладно, — сразу добреет дядя Некулае, — От дедушки к дедушке, говорите… Но почему никто не проводил вас до парома?
— Разве мы далеко едем? — развожу я руками.
— Не далеко, Дануц, это верно, но все-таки на ночь глядя. Если хотите переправиться, сбегай домой и приведи сюда мать или отца. Этот рейс последний, людей мало, я подожду, — говорит дядя Некулае и отгоняет нас от парома.
— Ну и злющий! — роняет Ленуца.
— Такая у него служба, — спокойно отвечает Георгице.
А в это время дядя Некулае рассказывает теткам на пароме, что в каком-то селе убежали из дому трое детей и нашли их аж в Каховке.
Я не побежал за мамой. Немного постояв, мы не спеша тронулись берегом к дому дедушки Танасе. Там, около мостков, была привязана лодка.
Днестр был тихий. Небольшой одновесельный челнок — послушен. За весло взялся Георгице. Став на одно колено, он сделал гребок слева, потом справа — и лодка понеслась стрелой. Ленуца — на одном конце, я на другом, Георгице с веслом в руках — посредине, Негруц примостился около него. Над нами темно-синее небо и звезды, как золотые орехи. Вокруг плещут волны — добрые, спокойные, игривые.
Переправились мы хорошо, только возле берега долго искали место, где бы причалить и привязать лодку. Берег здесь пологий, гладкий, у воды ни деревца — одна трава. Но все-таки удобное место мы нашли. В небольшой пойме рос камыш. Георгице нащупал веслом здоровенный камень.
— Вот и хорошо, — сказал он, — прекрасный тайник для лодки, и цепь можно накинуть на камень.
— Сюда Пажеройка приходит мыть ноги, — шепчет мне на ухо Ленуца, когда мы сходим на берег.
Я понял, что девчонка подсмеивается надо мной, но мне не хотелось поддерживать этот разговор, поэтому я промолчал.
— Здесь не страшно? — уже другим голосом говорит Ленуца.
— Пажеройка ж ходит…
Девочка смеется, а я говорю серьезно:
— В войну солдаты переправлялись через Днестр на лодках.
— А мы сегодня — на боевое пионерское задание, — отзывается Георгице, который идет сзади нас со своим Негруцем. И добавляет: — Меньше слов! Поболтаем, когда вернемся домой.
И мы, не сговариваясь, прибавляем шагу и уже почти бежим вверх, к одинокому абрикосу.
— Хорошо здесь, — посмотрев сверху на Днестр и на тот берег, говорит Ленуца и начинает вслух читать стихи:
И сразу, обернувшись к нам, спрашивает:
— Кто написал?
— Тарас Шевченко, — отвечаю я.
Не удержался и Георгице, он читает эти же строки по-молдавски и, подражая ведущему концерт, объявляет:
— На этом, дорогие товарищи, мы заканчиваем наш литературный вечер! За работу! И молчать…
Лопаткою Георгице я быстро откапываю свою. Все вместе вынимаем из земли чубуки, берем их в охапку — и к трем соснам.
Вокруг никого, только в Яблунивке, наверное, около Дома культуры, играет духовой оркестр, звучит раздольная песня. Мне легко и весело оттого, что я все-таки пришел завершить задуманное дело.
— Ты не хочешь спать? — спрашиваю я Ленуцу.
— Комсомольцы в тайге на трескучем морозе и в метель строят Байкало-Амурскую магистраль…
— Что ж ты думаешь, они ночью не хотят спать?
— Я просто говорю, что им нелегко. Или вот корчагинцы когда-то в революцию или потом — на строительстве узкоколейки… — мечтательно говорит девочка.
Мне представляется далекая непроходимая тайга, лютая зима, метель, а потом — корчагинцы в пробитых осколками шинелях…
— Смотри, здесь уже кто-то до нас начал работать! — удивленно вскрикивает Ленуца, глядя на вскопанную мной в прошлое воскресенье землю.
— Разгребай землю и сажай черенки, — говорю я.
— Да помолчите же, — просит Георгице.
Вдвоем с ним мы принимаемся копать и разбивать земляные комки. Ленуца сажает. Негруц бегает около нас.
— Все-таки скажи, Дануц, кто здесь копал? — не унимается девочка.
— Я.
— На разговоры тоже тратится сила, — сухо говорит Георгице, — а нам работать до рассвета. Поэтому советую думать молча о чем хотите, а начнете болтать — брошу вас и вплавь через Днестр.
