Лодка шла легко и плавно. Весла упруго резали толщу, оставляя позади маленькие юркие водовороты. А речка разворачивала берега — то обрывистые, то отлогие, то песчаные, то оплетенные густым ивняком.
Солнце клонилось все ниже к горизонту, а на восточной стороне небосклон вдали над лесом наливался грозовой фиолетовостью, там время от времени красновато вспыхивало, а потом глухо рокотало.
Стало прохладнее. Но Витя от гребли разгорячился. Тайком, когда Таня не смотрела на него, он вытирал рукавом мокрый лоб.
— Можно мне погрести? — попросила она.
Витя нахмурился: не хватало еще, чтобы девчонка его везла. Он буркнул:
— Я совсем не устал.
— Да нет, — засмеялась Таня, — я же и грести не умею. Я хотела поучиться. Можно?
Поучиться — это другое дело. Поучиться — пожалуйста.
Таня неуклюже утопила весла. Лодка закружилась, словно жук, опрокинутый на спину.
Витя улыбнулся, он чувствовал свое превосходство. Но Таня ничуть не смутилась.
— А как нужно?
Он показал. Однако лодку снова бросало из стороны в сторону.
Таня раскраснелась, волосы упали ей на лицо. Оттопырив нижнюю губу, она сдувала их с глаз.
Наконец устало положила весла на борта.
— Я такой гребец… А откуда эта трава плывет? — спросила она, сгоняя с колена комара.
Вечерняя вода несла муть и водоросли.
— Стадо переправлялось через реку, вот коровы и пообрывали, — объяснил Витя.
Ему приятно объяснять. У него слегка кружится голова. И все кажется, что это не он, а кто-то другой сидит в лодке с Таней. И к кому-то другому она обращается. И кто-то другой ей отвечает, кто-то другой смеется с ней, учит ее грести. И на кого-то другого посматривают синие глазищи.
Таня опускает руку за борт и вынимает из воды желтый цветок. Цветок обтрепанный, половины лепестков на нем нет.
— А пахнет, словно лилия, — говорит она.
По правую сторону в живой изгороди лозняка виднеется проем, там толпится тонконогий камыш, сквозь него пробивается узкая протока — она соединяет Старое озеро с рекой.
— Вон там, в озере, — говорит Витя как можно более безразличным голосом, — их полно. Белых лилий…
— Ой, поедем! А? Я так люблю лилии. — Таня оглядывается и сразу грустнеет. — Но ведь туча какая надвигается! Сейчас гроза будет.
И в самом деле, туча над лесом поднималась все выше и выше, небо, вода, заросли за рекой, хаты на далеких холмах — все зловеще окрашивалось; огненные сабли с громыханьем беспрерывно рассекали тучу.
Но что сейчас эта гроза!
— Хо! — говорит Витя. — Еще успеем.
И направляет лодку в протоку…
А в это время примерно в полукилометре от них на берегу сидели возле костра двое: Володя Перепис и маленький Толя Бородян, по прозвищу «Пупок».
Красноватые отблески мелькали на их лицах. От легкого ветра пламя клонилось к земле, потом с веселым потрескиванием набрасывалось на хворост.
Костер горел на неширокой террасе между хмурым омутом и отвесной песчаной стеной — Голопузой кручей. В берег веером были воткнуты удилища.
Володя поджаривал на палочке ерша. Рыбешка брызгала жиром, шипела, обугливалась. Рядом с Володей бормотал транзистор.
Пупок все время обеспокоенно посматривал то на тучу, обложившую небо, то на Володю. Он боялся грозы. Но одновременно боялся разгневать Володю. Потому что тогда Володя больше не возьмет его ловить сомов.
— Что, страшно? — улыбнулся Перепис, очищая обгоревшую рыбу. — Если страшно, можешь топать домой.
— И совсем не страшно, — сразу же возразил малыш. Он лег у огня.
— Это Георг Оц поет, да? — спросил Толя, кивнув на транзистор.
— Не Оц, а Отс, но это не Отс, а Ворвулев, — снисходительно объяснил Володя. — Принеси еще хвороста.
Пупок вскочил и побежал на луг. Володя посмотрел на удочки. Удилища неподвижно торчали над омутом. Сомы, наверно, почуяли близкую грозу и залегли на дно. Неужели больше не будет клева?
Правее, совсем близко, там, где обрыв выходил на луг, заскрипел коростель. Вот это песня!
Володя взял в руки транзистор, начал «путешествовать» в эфире, перескакивая со станции на станцию. Гнусавили иностранные голоса, гремел джаз, пищала морзянка, кто-то терзал душу скрипкой.
Коростель умолк, напуганный то ли этими звуками, то ли Пупком, который как раз возвращался с луга.
Малыш притащил сухой ивовый куст. Бросил в корягу. Огонь, придавленный ветками, съежился, спрятался между головнями, а потом вдруг выпрыгнул оттуда, схватил куст в красные объятья. Сладкий ивовый дым поплыл над водой.
Толя присел у костра.
— Кто же тебя Пупком прозвал? — лениво спросил Володя.
Малыш застеснялся и наклонился к самому огню.
— Василь Туз, — чуть слышно прошептал.
Володя хотел было еще что-то спросить, но в это время с луга донесся топот. Ближе, ближе…
Из кустов выбежало что-то темное, огромное, бешено помчалось на огонь.
Володя и Пупок вскочили на ноги…
Таня поеживалась от озерной прохлады.
В глухом кольце камыша и кустов разворачивалось перед глазами озеро — вечернее, потаенное. На воду, на берег, на деревья ложились грозовые тени. В оловянно-серой воде гасли молнии.
Витя сорвал лилию и протянул Тане.
— Спасибо. — Она с наслаждением понюхала цветок. Шелестели о днище лодки широкие листья кувшинок.
