Потом Таня показала Дика, рыжую красавицу овчарку. Его держал за шею веселый парень, а Дик лукаво отворачивался.
— Это Виталя его держит. А это… — Таня на мгновение запнулась, — Валера. Виталькин товарищ. Они сейчас по Прибалтике путешествуют.
Валера высокомерно сидел на стуле, скрестив руки на груди.
— Это груша. У нас во дворе. Виталька ночью — днем дворник гонял — спускал меня на веревке с балкона на нее. А утром мы приносим матери завязь и требуем: «Свари варенье!» А вот натюрморт…
Таня случайно коснулась Вити локтем, и его словно обожгло. Он старался смотреть только на рисунки, но их держала тронутая легким загаром рука, тонкий пальчик водил по листам. И он даже обрадовался, когда просмотр рисунков закончился.
Таня прошлась вдоль берега и, вернувшись, сказала, что ей не хочется рисовать и хорошо бы пойти куда-нибудь в другое место, где глуше и интереснее. Витя сказал, что можно на Черторый.
— Черторый? — оживилась она. — А что, его сам черт рыл? Пойдем. Ради одного названия стоит сходить, даже если там нет ничего интересного.
— Неинтересно? — возмутилась у Вити вся его рыбацкая гордость, и он начал рассказывать, какие легенды ходят о Черторые, и у Тани сложился приблизительно такой образ этого места.
…Где-то далеко в луговой глуши, за старым торфяником, этот таинственный омут. Черный и такой глубокий, что вода в нем как лед. Берега обрывистые, а на них — столетние дубы. На дне омута, как оборотни, лежат сомы. Громаднейшие. Черные. Обросшие водорослями и рыбацкими легендами. Они прямо среди бела дня всплывают на поверхность и хватают все подряд — гуся так гуся, корову так корову…
И она нетерпеливо повторила:
— Пойдем!
И они пошли. Сначала вдоль реки. Потом мимо Петровского озера. Вдоль ручья. Через ольшаник.
Шли и разговаривали о разном. О школьных учителях. О том, кто лучше — хлопцы или девчата (к согласию не пришли). О том, какой кому нравится цвет (ей — голубой, а ему — цвет освещенных заходящим солнцем облаков). О рыбе пирании, которая нападает на людей и животных. О японских стихах хокку (Витя краснел, потому что никогда не слыхал о таких).
И еще он узнал от Тани, что самым первым на земле художником была женщина, которая, провожая своего мужа на войну, вырезала ножом его контур на стене пещеры. И что он, Витя, добрый, потому что у него широко расставленные глаза, но не очень волевой, потому что подбородок слабо выдается вперед. И что он похож на… собаку.
Тут Витя хотел обидеться, но Таня сказала, что все люди похожи на кошек или на собак. Вот она, например, похожа на кошку. Это, собственно, не внешнее сходство, а по характеру. И они начали перебирать своих знакомых. И верно, оказалось, почти всех легко можно было классифицировать так.
А вокруг все было таким прекрасным! И слепящее солнце над зеленым миром. И марево над лугами, катившее прозрачные волны по горизонту. И две белые изогнутые шеи аистов, опустивших клювы в озерца. И серебристая камышевка, словно бабочка, трепетавшая над кустом. И даже бледно-желтая лягушка, которая перепрыгнула тропинку.
Крякали утки, трещали в траве кузнечики, зудели над ухом комары, смех звенел флейтой…
А ольшаник чем дальше, тем становился выше и гуще. Стоял стеной, обрызганный красными волчьими ягодами. Кое-где в траве мелькал синий колокольчик. Рядом за кустами струился Снов с его лозняками и кувшинками, с его мелями, плесами, обрывами.
Иногда стена кустов раздвигалась — и в глаза било слепящим плеском воды.
И снова дебри. Комариные метели. Тревожное цоканье дроздов. Неистовствовали оводы, прочерчивая вокруг Вити и Тани воинственные орбиты, с басовитым жужжанием ударяли в лоб. Среди кустов желтели солнечные лужи.
Начались кочки. Запахи прелого аира, багульника, болиголова дурманили голову. Булькала, вздыхала теплая жижа, оставляя на ногах черные чулки.
— Черные чулки с белой пяткой, — шутила Таня, вытирая ступню о кочку. — Последний крик моды.
Уж, мягко упавший с ветки, заставил ее с визгом отпрянуть назад. Уж резво шмыгнул в траву, но Витя удилищем успел придавить ему хвост и схватить пальцами возле головы.
— Смотри! — сказал он Тане, отбежавшей метров на пять, и пустил ужа за пазуху.
Таня взвизгнула.
— Выбрось немедленно! Слышишь, иначе я возвращаюсь обратно.
Витя выпустил ужа в кусты.
— Ненормальный, — ворчала Таня, обходя подальше это место. — Почему вы, мальчишки, такие ненормальные?
Однако в ее голосе было скорее одобрение, чем осуждение. И Витя тайком улыбнулся.
Потом они перешли юркий ручей, пробрались сквозь жгучую двухметровую крапиву на старом торфянике, сквозь тальник, поднялись на крутой песчаный бугор — и сразу же ветер, прилетевший с приволья, взлохматил им волосы.
Они стояли на макушке горы, под одинокой криволапой сосной, над ними плакал кулик-турухтан, а внизу по лугам, искрясь колючим серебром, извивалась река, там жалобно кричали чайки, то падая к воде, то взмывая ввысь. Возле горы река раздалась, словно большущий удав, это и был Черторый.
