— Ой, — сказала Таня и схватилась за Витину руку, — как раскачивается эта вышка… Или это голова кружится? Лучше я сяду.
Она села. Закрыла глаза.
— Словно в самолете летишь. Даже слышу, как моторы гудят.
Витя тоже слышал. Звук приближался. Из-за леса вынырнула «пчелка». Она с грохотом пронеслась над головой.
Таня помахала ей рукой.
— Такая малютка… Папа называет ее «карманным самолетом». Ты как считаешь, нас заметили?
— Наверное.
— Вот, думают, два чудака сидят. А ты на самолете летал?
— Нет…
— А я летала. Много раз. К папе в Москву, когда он там в академии учился. — Таня обхватила колени руками. — Ему без нас там было скучно. Я целый год жила у него в общежитии. Зайцем. Папины друзья называли меня «маленькой хозяйкой большого дома». Это еще в пятом классе было.
— А сейчас вы где живете? В Чернигове?
— Нет, в Киеве. Смотри, какая бабочка!
Огромный махаон, покружив вокруг вышки, полетел прочь. Витя проводил его взглядом.
— Ты почему молчишь?
— А что мне говорить? — Витя пожал плечами.
— «Что, что»! Сказал бы по крайней мере: «Какая хорошая бабочка».
— Еще чего! — ему стало смешно.
— Фу! Грубые все же вы, мальчишки.
Таня сокрушенно вздохнула и поднялась. Погладила круглую колоду, насаженную на столб посреди площадки, — подобие миниатюрного столбика. Прищурившись, взглянула на Витю.
— Хочешь, я тебе что-то расскажу? — Голос ее стал загадочным и торжественным. — Но ты об этом никому… Обещаешь? Нет, ты дай честное слово. В прошлом году мы с папой плыли в Днепропетровск. На пароходе был один летчик. Такой высокий и красивый. Со шрамом на подбородке. Волосы седые. Он поседел, когда сажал во время аварии самолет. Он часто играл с папой в шахматы. Когда приходил к нам в каюту, всегда приносил мне цветы. Представляешь: на корабле — и цветы. И где он их брал? Однажды он захотел и со мной сыграть. И проиграл. Нарочно. Я разозлилась. Страшно не люблю, когда мне подыгрывают. А когда мы сходили с папой в Днепропетровске, он на прощанье подарил мне букет тюльпанов. Больших-больших… И хотел поцеловать мне руку. Но я не разрешила. Я записала себе в дневник: «Я не разрешила, чтобы он не подумал обо мне плохо…» Тебе неинтересно? — вдруг спросила Таня, заметив, что Витя высматривает что-то внизу.
— Почему… интересно.
Он смотрел на зубцы сосен и чувствовал, как в нем зарождается глухая неприязнь к тому незнакомому летчику, который поддавался Тане в шахматы и дарил ей цветы.
— Витя, а ты… конечно, ты можешь не отвечать, если не хочешь… скажи…
— Что?
— Ты дружишь с кем-нибудь… ну, с девочкой?
Витя ожидал любого вопроса, только не такого неприятного. Ему не хотелось отвечать.
Неровно, как будто подпрыгивая на невидимых воздушных рытвинах, мимо вышки пролетела птица. В лесу закуковала кукушка.
Таня лукаво поглядывала на Витю. Он начал краснеть. Наверное, она подумала, что он с кем-то дружит, но не хочет об этом сказать. Витя заставил себя энергично покачать головой. Нет!
Кукушка умолкла, зато удод начал жаловаться: «Худо тут, худо тут».
Перед тем как спускаться, Таня предложила оставить записку.
— Или нет. Лучше напишем друг другу письма. И спрячем в эту щель. Здесь даже дождь не достанет. А на следующее лето я снова приеду в ваше село. И мы поднимемся сюда и прочтем: ты — мое письмо, а я — твое. Правда, здорово?
Взяв карандаш, Витя задумался. То, что ему хотелось бы написать, он не осмеливался даже мысленно сказать, потому что ему казалось, что тогда Таня сразу догадается. Есть же там всякая телепатия… Что же тогда написать? Может, какую-либо «хохму»? Он вдруг вспомнил глупое присловье Кузьменковой Сони «Привет тебе в шляпу». И написал: «Привет тебе в шляпу от старого летчика».
Когда они оказались внизу, Таня, откинув со лба прядь волос, подозрительно взглянула на Витю.
— Э, а ты не поднимешься раньше? Не смей! — Она погрозила пальцем. — Поклянись, что не сделаешь этого. А теперь пойдем. Что, снова через болото? — Она поежилась: — Бр-р-р!
— Нет, пойдем лесом.
— А рыба?
— Я вечером съезжу на велосипеде и заберу.
На лесном хуторе они выпили воды. Родниковая вода была кристально-чистая и на вкус жесткая.
Хутор — несколько хат. Безлюдно, только в одном дворе на лавочке, скрестив руки, неподвижно сидела коричневолицая бабка в широкой юбке, в вышитой белой рубахе, в чепце. На огороде бродили гуси, увидев людей, настороженно подняли головы.
А вокруг такая вековечная тишина — даже не верилось, что где-то на земле сейчас грохочут машины, кричат люди, играет музыка. Даже соловьи, которые пели в лесу, не нарушали этой тишины.
Из-под ворот выкатился лопоухий неуклюжий щенок, и, радостно вертя хвостом, бросился к Вите и Тане — наверное, скучно ему было на этом безлюдном хуторе. Таня приласкала его, и он заковылял за ними вслед. За хатами легонько волновался клочок ржи, перевитой цветущей викой, васильками, какими-то фиолетовыми лесными цветами; у обочины дороги — несколько крестов. Кладбище.
