Деду Чигиринцу не дашь шестидесяти: легкий, худощавый, волосы густые и еще черные. Только морщины на лице выдают возраст. Но и их скрадывает живой блеск черных глаз. Если и называть его дедом, то разве что молодым дедом. А многие называют его дядей.
Крепкий дед Чигиринец. А жизнь прожил нелегкую. И на шахте работал. И тайгу рубил. Всю войну сапером был. И ни единой, даже самой маленькой раны не имел. И сейчас никакая болезнь его не берет. Зимой в проруби купается.
— Доброе утро! — приветствует Витя деда Чигиринца.
— Здравствуй, здравствуй, — протягивает он руку мальчику. — Почему жмешь так слабо? Вот как нужно.
Витя еле удерживается, чтобы не вырвать ладонь из дедовых тисков.
— Ну что, начнем?
И начинается их трудовой день. Пятый день с тех пор, как Витя работает с дедом Чигиринцем. И шестой с тех пор, как он подрался в лесу с Переписом.
Они с дедом закладывают силосные ямы. За день вершат аккуратные стога над ямами, а за ночь люпин оседает, и вот теперь, утром, нужно обрубать, выравнивать края. А когда это сделано, можно немного отдохнуть. Потому что через полчаса приедут возы с люпином, и тогда начнется жаркая работа. Один воз отъезжает, другие подъезжают. А когда приедет машина — тогда вообще света белого не видишь. Вертишься, как очумелый, ни минуты покоя. Откуда силы берутся! Хорошая это штука — работа: помогает забыть обо всем.
Но сейчас, когда еще не подъехали первые возы, Витя садится на тепловатый, с крепким хмельным духом (уже начал закисать) люпин, подпирает ладонью подбородок, и мысли сразу же возвращаются к Тане.
— Отчего ты, парень, такой, словно в ступе тебя толкли? — спрашивает дед Чигиринец.
— Да… голова побаливает.
— Это ты еще не очухался ото сна. Зарядку надо делать.
…Ничего ты не понимаешь, дед Чигиринец. И никакая зарядка тут не поможет. И никакая голова не болит…
К яме подходит молодой конь, начинает жевать люпин. В четвертой, еще пустой яме на дне копошится лягушка. Витя наблюдает, как она упрямо прыгает на стенку, пытается вылезть из ямы. Вот глупая!
Лягушка на какое-то время отвлекает его внимание, но потом в его памяти всплывает песенка, которую напевала Таня, когда они пробирались в лесу сквозь колючий сосняк»: «Я уколов не боюсь, если надо — уколюсь!..»
Эта песенка преследует его потом весь день — вьется над ним, звенит в ушах, мучает… И к вечеру Витя отчаянно решает: он должен сегодня увидеть Таню. Он во что бы то ни стало должен ее увидеть. Даже если ради этого придется пойти прямо в хату Лемешев. Увидеть, поговорить, попытаться объяснить ей все…
Но ему повезло: он встретился с Таней на улице. Когда возвращался с работы. Они встретились недалеко от магазина, Таня несла продолговатый сверток.
— Здравствуй, — серьезно сказала она.
— Я хотел… ты знаешь… — От волнения у Вити так стиснуло горло, что он запнулся. — Хотел с тобой поговорить. Сегодня…
— Я сейчас не могу. — Таня не смотрела на него. Отчаяние придало ему храбрости.
— Но мне очень, очень нужно. Понимаешь?
Таня поправила шпагат на свертке, потом сказала, не подымая глаз:
— У тети Клавы сегодня день рождения, и я не смогу.
— А завтра?
— Завтра мы уедем в соседнее село, к родственникам. — Она помедлила и добавила: — А послезавтра я возвращаюсь домой.
Что-то оборвалось у Вити в груди. Таня подняла наконец на него глаза. Наверное, растерянное у него было лицо, потому что она сказала прямо:
— Знаешь что… — Провела носком туфли линию на песке. — Если хочешь, приходи в понедельник меня провожать. За село, на трассу. Я выйду из дому в двенадцать. Чтобы успеть на автобус, который в час проходит…
«…В семь часов оборвался последний канат, и тогда ужасная растерянность и беспорядок воцарились на всем корабле, потому что капитан преждевременно дал команду спасаться кто как может. Тем временем корабль был отдан на волю волн, и его несло около десяти минут, а потом он сел на каменный риф и накренился сначала в сторону берега, затем — моря; при этом разломался в двух местах… Раздался ужасный крик, потом вдруг все смолкло, разбитые части корабля в одно мгновение раздавили несчастных…»
