— Хочется подержать в руках? — спросил мастер, опустив лохматые коротенькие брови на круглые очки в железной оправе. Мы закивали: хотим, — Нате. Только крепенько держите в руках… — И он начал раздавать молотки и молоточки, плоскогубцы и плоскогубчики, циркуль, керн, зубила и зубильца, отвертки и отверточки, ручные тиски величиной со спичечный коробок, кронциркули, внутриметры, крейсмейсер, ножнички для тонкого металла… Всем хватило. Мне достались плоскогубцы, и я никак не мог удержать их на ладони: они скользили по ней, бегали, как ртуть; я перехватывал их с ладони на ладонь до тех пор, пока они не успокоились в пригоршне, и тогда по ним побежали солнечные лучи — как прозрачный дымок по зеркалу. С хлопцами, кому достался инструмент без ручки, происходило то же самое: они перебрасывали его из ладони в ладонь, как раскаленный уголек, и смеялись так, будто их щекотали. Мастер тоже смеялся, запрокинув назад голову, и во рту у него был виден маленький дрожащий язычок. А из наших ладоней на потолок и на стены мастерской разлетались солнечные зайчики.
— Это инструмент полированный, — сказал мастер, отсмеявшись. — Поэтому он такой прыткий.
— А им можно что-нибудь делать? — спросил кто-то.
— А я им и работаю. Зачем бы я его изготовлял? Вот возвращусь от вас домой, буду что-нибудь делать. Играться буду… Вы же любите играть, скажем, с мячом? Ну, а я — с металлом. Старому, как малому, забавка нужна.
— А вы иголки умеете делать? — спросил Иван Пыриг из соседнего с нашим селом хутора Пироги (он произносил: Пырлиг, «Я из Пырльогив, а ты?»).
— Что, нет дома иголки? — спросил мастер.
— Была, да я нечаянно сломал, а мать дерется… — и разинул рот. У него не хватало губ закрывать рот.
Мастер снял свою пилотку, вымотал оттуда нитку с иголкой и протянул Пирогу.
— Отдашь матери, пусть не сердится.
Тот взял и еще шире разинул рот, показывая, что это он улыбается.
Кто-то из детдомовцев толкнул его в бок и сказал тихо, над самым ухом, но услышали все:
— У-у, кугут, уже выцыганил!
Пирог сморщился плаксиво и прогнусавил:
— Я ж не просил…
— Тихо, — сказал мастер успокаивающе. — У кого еще нет иголки, подымите руку. Честно, не стесняйтесь.
Никто не поднял. Мастер покачал головой.
— Делаю и иголки, и ниточку могу выковать… серебряную.
— А ушко чем — сверлом маленьким просверливаете?
— А у меня есть такие щипцы: вверху зубчик, внизу гнездышко. Раскалил толстый конец иголки, щелк — и готово: ушко. И снова закаляю.
— А расскажите: как вы пулеметы делали?
— Пулеметы? А я их не делал. Я только подчищал в них то, се… Так, чтобы они были безотказными. — Он вдруг оглянулся, понюхал воздух и быстро встал.
Мы тоже начали оглядываться и увидели троих наших за бормашиной они быстро затягивались самокруткой и передавали друг другу окурок.
— Вни-ма-ни-е на компанию! — крикнул мастер, и не успели мы даже глазом моргнуть, как в бормашину, мелькая шнурками, полетел ботинок. Он ударился о колесо и упал на пол.
Курильщики бросились к дверям.
— Назад! — тоненько закричал мастер. — Принести мне ботинок! — Он стоял, держась рукой за верстак, и подпрыгивал на одной ноге, а вторая была в одном носке.
Те трое, боязливо, сутулясь, принесли ботинок. Мастер надел его, завязал, притопнул ногой и сказал обычным голосом:
— Ну вот… А то как же я — на одной ноге буду учить вас дальше, что ли?
Он вынул из кармана еще довоенные «кировские» часы, какое-то время смотрел на них, то вблизи, то издали, и снова крикнул тонким голоском:
— Конец перерыва!
Мы собрали его инструменты, но как ни пытались сложить их кучкой, они разбегались. Так и остались лежать под солнцем на верстаке, играя серебром…
Мастер достал из своей тумбочки жестяную выкройку, накладывал ее на листы железа, которые мы выровняли из гильз, и обводил вокруг тоненьким шилом. Выкройка была похожа на небольшой щит, какие рисуют в учебниках истории древнего мира, а вверху, над щитом, — что-то похожее на крылышки. Ребята догадывались по-разному. Некоторые говорили, что это для комбайнов, другие — что для сошников сеялки, только нужно будет еще гнуть и сваривать электросваркой.
— Рубим по контуру. Брать надо на миллиметр от ли-ни-и, — объявил мастер, окончив разметку. — Теперь уже не на земле рубим, а на плашках, которые лежат на наших верстаках. — Кто ровнее обрубит, тому будет легче обрабатывать свою заготовку напильником. Работаем!
И снова доставалось нашим пальцам, и снова мы дули на ссадины и зализывали их. Но теперь было еще больнее: ведь били мы себя повторно и по тем же пальцам, что и до перерыва.
Окончив рубить «по контуру», мы по команде мастера зажали заготовки в тиски и взялись за напильники. В мастерской раздался такой скрежет, что мороз продирал по коже. Наверное, на фронте наши «катюши» и немецкие шестиствольные минометы стреляли тише…
