— Либо купить самокатку, — вяло отозвался третий наш Василь, Кибкало. Он и в походке, и в движениях, и лицом вялый, аж кислый. И весь какой-то удлиненный: руки длинные, ноги длинные, лицо длинное, даже лоб не то чтобы высокий, а растянут вверх и сужен, где начинается чуб: брови над переносицей двумя клинышками, тоже кверху тянутся, почти вертикально, и не поймешь, то ли он очень удивлен, то ли вот-вот заплачет. Когда Кибкало молчит и ничего не жует, губы его всегда отвисают уголками вниз — просто тоска от них, когда взглянешь. А может, он только мне кажется таким, потому что он мне (или я ему) это… соперник!
Мы трое идем босиком, а ботинки, связанные шнурками, несем через плечо — на них еще зима будет. Только Кибкало ходит обутый, у него-то на зиму и сапоги есть, и валенки шитые с галошами. Еще есть у него офицерская полевая сумка. Мы носим свои тетради в руках или за пазухой, а он — в сумке на узеньком блестящем ремешке. Из нее Кибкало по утрам что-то вытаскивает, когда идем в училище, и ест. Мы еще ни разу не видели что. Даже когда вынимает — не видим, потому что он, когда надумает есть, опережает нас шага на три, перебрасывает сумку из-за спины наперед и роется там, по-куриному склонив к ней голову, потом снова передвигает за спину, и нам сзади видно, как у него начинают шевелиться скулы… Тогда и у нас начинает сосать под ложечкой.
— Ты, Василь, когда жрешь, иди позади нас, — глухо скажет Василь Обора и после уже будет молчать, пока до училища дойдем. Брови у него над самыми глазами, густые и черные, плечи покачиваются при ходьбе вверх-вниз, вверх-вниз, а ноги толстые и короче туловища.
Кибкало отстает и плетется сзади.
Идем все хмуро, молча. И вдруг Василь Силка, будто сейчас проснувшись, выкрикивает:
— А мне этой ночью снилась Австралия! Вроде иду я по Австралии, а вокруг желто-желто и солнце жжет…
Силка любит географию и рассказывает о каждой стране так, словно он там побывал. От старших двух братьев, что ушли на войну и не вернулись, Василю остались их учебники, географический атлас и книжка про Дерсу Узала. Мы читаем ее по очереди: то он, то я. Уже раз по десять прочли. А Обора и Кибкало ни разу — они не любят читать.
— …Так желто, как в Штокаловом саду от абрикосов… Бананы, апельсины, ананасы…
Никто из нас не пробовал абрикосов, потому что ни у кого в селе они не растут, только у Штокала на горе, возле оврага. Старый Штокало сторожит их днем и ночью, а если не он, то его жена — Штокалка. До чего же сварливая и крикливая баба. Как скажет посреди двора вечером «Га?», то повсюду в селе собаки начинают лаять.
Теперь каждый день, после Силкина рассказа про абрикосовую «Австралию», по дороге в училище и обратно мы смотрим на Штокаловы абрикосы такими глазами, что, поймав наши взгляды, дед каменеет посреди сада — длинный, сухой, седой — и грозит нам пальцем. Тогда мы отворачиваемся, делая вид, что и не думали глядеть на его абрикосы.
Спускаемся с горы по шоссе. Солнце уже низко, прячется за ветряную мельницу над оврагом. Шоссе еще слегка теплое, усыпанное подгорелыми покореженными листьями с кленов над дорогой — они хрустят под ногами, ломаются. Не доходя до Штокала, садимся обуваться, чтобы по селу идти в полной форме. Завязываем шнурки, а сами пристально смотрим исподлобья на абрикосы. Их еще много, и они сияют в низких длинных солнечных лучах, горят багрово-желтым костром и пахнут. «Дз-з-з», — звенят осы и пчелы у того костра.
Ни Штокала, ни бабки не видно в саду.
— А что, если сорвать хотя бы попробовать! — шепчет Силка. — Только не глядите туда… Обождем, пока стемнеет и… Хоть по горсти.
— Ага, ага, мы «только попробовать», а он в училище донесет? И выгонят за кражу, — кисло пророчествует Кибкало.
— Да разве же это кража, если по горсти? — удивляется «Я или не я». Щеки у него круглые, красные от волнения и в мелком пушку, который блестит на солнце. Большой лоб тоже красный, пилотка над ним торчит, поставленная ребром — мала. Силкиной голове все наши пилотки малы. А Кибкаловой — велики, у него голова острая и маленькая. Мать ушила ему пилотку, и она смешно торчит сзади куриным гребешком.
— Вы как хотите, а я пошел. — Кибкало плаксиво ставит кверху свои колышки-брови и уходит, подбрасывая тощими ногами полевую сумку.
— Ну и пусть идет! — утешает Силка меня и Обору. — Мы и сами, правда, ребя?
Обходим стороной Штокалов сад, осторожно оглядываясь, не видит ли кто-нибудь, и, придерживая тетради в пазухе, съезжаем сидя в овраг на самое дно. Стрижи вылетают из своих гнезд в красной глиняной стене над нашими головами и подымают перепуганный шум, порхая над оврагом. У нас его называют еще «стенкой», потому что он очень крутой — потоки из Писарева леса прорыли. В овраге прохладнее, чем наверху. Тихо шумит вода в лесных родниках. Напились лежа и макая носы в воду — холодная, даже зубы немеют. Сидим тихо.
Стрижи постепенно успокаиваются, смолкают и снова быстрыми стрелами влетают в свои норы-гнезда. И как точно попадают! Ни один даже крылом не заденет глину. Сложит их, сведет хвостик-ножнички вместе и фить, уже в норе.
