За полтора часа до обеда мастер и Гришуха собрали заготовки — кто хорошо обпилил, кто как-нибудь — и понесли в кузницу в противоположный конец эмтээсовского двора. А нам было велено убрать «рабочие места» и отдыхать, покуда они возвратятся. Мы подмели обрубки и опилки (в мастерской закружилась на свету из окон блестящая металлическая пыль); потом крутили бормашину, кто дотягивался до ручки; некоторые пробовали обтачивать на наждаке кусочки железа, а у кого был ножик — то ножик. Словом, прогоняли голод.
Эмтээсовский движок просвистел к обеду, запыхтел медленнее, медленнее и наконец остановился. Ремни тоже остановились. Во дворе стало тихо. Мы уже ничем не «игрались». Сидели у стены мастерской на солнышке, точно сонные воробьи, а перед глазами стояла только очередь в столовую. И как раз во время этого общего онемения из-за механической мастерской, где кузница, вышли мастер с Гришухой. Оба несли по две связки нанизанных на проволоку готовеньких… лопат: с продолговатыми бугорками посредине, с желобками, заклепанные, с дырками для гвоздей, чтобы прибивать рукоятку, — ну все как у настоящей лопаты! Мы повскакивали из-под стены, столпились.
— Вот… — сказал мастер, положив связки на землю и вытирая пилоткой мокрый лоб. — Первая ваша продукция. И — первого сорта! Лопаты ваши не гнутся и не ломаются! Вот… — Он вдруг выпрямился, снова, как и утром, когда его привел директор, пристукнул ботинком о левый так, что даже пошатнулся, и, приложив ладонь к уху, как это делают старики, когда плохо слышат, крикнул:
— Поздравляю вас, товарищи, с первой лопатой!!!
Не буду рассказывать, что с нами было… Ну, толкали друг друга в грудь, легонько так, не больно, хлопали ладонями по плечам, смеялись, переспрашивали друг друга: «Тебя как звать? Иван?! Ты смотри, и меня Иван!..» Я тоже кого-то толкал и спрашивал, как его звать, и сообщал, что я — Павло…
Потом шли к училищу — не через огород, а напрямик, вырубленным парком — теперь там одни пни да побеги от прежних деревьев. Не строем шли, а так. И у каждого в руке — лопата, и каждый хочет узнать, где же та, которую он делал. А они все одинаковые: серые после огня, слегка в саже. Тридцать две лопаты! Тридцать наших и две мастера.
Нашлись уже и подхалимы. (Я знаю таких еще со школы — те, кто к учителям подлизывались.) Они терлись возле мастера. А Пирог из Пирогов даже идти ему мешал — забегает вперед, заглядывает в глаза и выспрашивает:
— А послезавтра будем рлюбить металл?
— Нет, не будем, — отвечает мастер громко, ко всем, — потому что послезавтра вы ни зубила не удержите, ни молотка. Пусть ссадины позаживут, руки отдохнут, тогда снова будем рубить. Еще натешитесь…
— А интересно рлюбить! Как будто матлерию ножом рлежешь!..
Кто-то сообразил, оттер Пирога от мастера, и он шел сбоку, обиженно разинув рот.
Обедала наша группа последней — лопаты на склад сдавали. На первое был борщ, на второе пшенная каша, политая сверху пережаренной до черноты мукой с луком, на третье — чай. Детдомовцам выдали пайки по триста грамм, потому как им и на вечер по двести грамм оставляли, а нам, кому идти домой, по пятьсот — ужинать мы не оставались. Наш ужин, фасолевый суп или кулеш, детдомовцы делили на всех, выходило меньше чем по полпорции на брата.
Ели впервые за эти пять дней учебы мирно, не ссорились, если кто-нибудь случайно подтолкнул ложку или зацепил ногой под столом. Кусали черный, тяжелый и влажный хлеб из побитых рук (они пахли старым кислым пороховым дымом от гильз) да посмеивались, что ложка у каждого дрожит в усталых пальцах — борща ко рту не донесешь.
Эта первая практика сделала нас в чем-то равными — может, поэтому мы так мирно и обедали. Если бы еще не Пирог со своей иголкой, совсем бы хорошо было, думал я. А то вроде только у него нет иголки! У нас тоже нет, одалживать приходится.
После обеда объявили: снова будет линейка. Мы удивлялись: почему бы это? Никогда не бывало линейки днем. Построились на плацу, подровнялись, шумим весело, пообедали плотно. В моем кармане полпайки хлеба, двести пятьдесят грамм: будет нам с теткой Ялосоветой на ужин. В первый день принес, а кусочек тот слежался в кармане, слепился, стал похож на черненький такой кошелек, — положил на стол, а тетка: «Господи! Где это ты взял? »
«Паек, — отвечаю. — От пайка осталось, ешьте, это я для вас». Отщипнула крошку, жует помаленьку и будто прислушивается к чему-то, а потом: «Добрый!» — и глазами морг-морг. Ну, снова реветь наладилась. Вот привычка! И я ушел на огород картофельную ботву сгребать…
— Гр-руппы, р-равняйсь! Смир-рно! — скомандовал старший военрук Бушной. Он всегда командует линейкой и очень красиво козыряет, весь как натянутая струна.
Линейка замерла: на плац выходили директор, мастера, преподаватели — все те, что и утром. В одной руке директор держал свою палочку, а в другой… нашу лопату. Он что-то сказал Бушному, и тот, взяв под козырек, скомандовал:
— Училище-е… равняйсь! Смирно-о! Пятая группа! Десять шагов вперед… марш!
Мы отстукали десять шагов и оказались перед линейкой.
— Кр-ругом! Внимание всем!
