— Как на экваторе, — радовался «Я или не я», согревшись. На его лице, освещенном огнем, блестел золотой пушок. — Экватор, — объяснил он, — это такая условная линия, разделяющая земной шар пополам. И есть Эквадор — это страна. Их не надо путать…
— Когда выучусь на механика, — сказал Василь Обора, — сяду на трактор. Механик что? В моторах ковыряться да запчасти доставать… А то сам за рулем. Я когда-то пахал ночью, когда прицепщиком был. Кр’асота! Фара светит, пашня впереди блестит, тракторист под скирдой спит, а я один. Остановлюсь, почищу плуги от сорняков — и дальше пошел…
— А я пойду учиться на географию, — сказал Силка.
— Так после училища отрабатывать три года надо…
— Ну и что? Отработаю и пойду на географию.
— А эти абрикосы и в середке желтые или только сверху?
— Кто его знает. Я только косточку видел, остренькая такая с одной стороны, а с другой тупее чуть…
— Мне кажется, что они горячие. Сейчас вот ночь, а они горячие…
— По-моему, они в пушку, да?
— Кто его знает… Скоро вот узнаем.
Огонь начал притухать. Только тлеющие уголья еще играли и медленно меркли.
— И волк что-то молчит…
— Пошел стену у кого-нибудь ломать.
— А ну, Паш, сходи еще да посмотри на Штокала, твоя очередь, — сказал Силка и прислушался. — Тсс, вроде кто-то идет, — зашептал он. — О, слышишь?
Наверху в самом деле будто кто-то прошел и исчез. Потом оттуда свалился ком земли, упал в наш костер, и оттуда брызнули искры. Мы повскакивали на ноги и запрокинули головы, но из-за огня и на полметра вперед не видели.
— Не бойтесь, это я, — хрипло сказал кто-то сверху.
К нашим ногам потекла мелкая глина, а вслед за ней съехал… Штокало. Он держал обеими руками у груди кепку с абрикосами…
— Нате ешьте да идите уже домой, потому что мне тоже спать охота. — Штокало дохнул на нас ядовитым табачным духом. — Садитесь, чего остолбенели? Кто же так собирается красть? Кричат, галдят, не только мне — в селе слышно. Костер разводят! Воры называется… Тихо нужно, если уж наладились красть!
— Да мы, дедушка, только попробовать хотели! — воскликнул искренне «Я или не я». — Разве ж мы красть…
— Вот и берите пробуйте. Да и я с вами какую-нибудь съем за компанию. Вы о них так здесь рассказывали, что и мне, старику, захотелось. — Дед засмеялся и первым взял из кепки горсть абрикосов.
Мы тоже несмело потянулись руками к кепке, взяли по одной, откусили понемножку, держим во рту и «слушаем» на вкус, как тетка Ялосовета ремесленнический хлеб.
Нет, сразу и не поймешь такого невиданного вкуса! Как мед? Куда уж там меду! То мед, и все. А это… И солнцем пахнут. Хоть и холодные. А мы думали горячие.
— Как ананасы! — воскликнул Силка. — Я читал.
— К’акие, к черту, нанасы! Абрикосы, и все тут, — хрипел прокуренным голосом Штокало.
Он сильно чавкал, причмокивал, брызгался соком и брал из кепки сразу по горсти…
— Кто бы мог подумать! — удивлялся. — Каждый день топчусь на них, а никогда еще такими вкусными не были! Черт знает что! А ну-ка, сбегай кто-нибудь да нарви еще кепку. Только тихо и не с одной ветки, потому что если старуха завтра приметит, будет мне взбучка…
Первым пошел Василь Обора. Принес полную кепку. После него — Силка. После Силки — я.
О, если бы вы только знали, какое это счастье рвать абрикосы ночью при луне! Наклонишь ветку, а они тебя ласково по макушке, по затылку — стук-стук-стук… О щеки трутся атласно — есть все же на них пушок. А который и сам за пазуху упадет, пощекочет бархатным бочком и пригреется, и уже его не слышно…
Мы носим, а Штокало ест и ест да косточками пахкает из губ, как из мелкокалиберки.
— Ху-ух! — простонал он после последней кепки и откинулся спиной на глину. — Вот это взмолотил за компанию! Живот раздуло так, что, поди, из оврага не вылезу.
Мы с Василями затоптали огонь — вдруг ветер под утро подымется — и полезли наверх, поддерживая деда под мышки. Хлопцы — под мышки, я позади в подошвы подпихивал.
— Вот спасибо, во-от спасибо, — сопел и хрипел Штокало. — На старости только в овраг легко…
Наверху нас встретила луна, безветренная тишь и тепло — в овраге было холоднее.
— Наберите теперь и в пилотки, домой понесете, — сказал Штокало. — А я пошел спать. Ой, боже-боже, живот, того гляди, лопнет, будь вы неладны… Заходите еще, когда захочется. В овраге ждите, я вас там найду.
Он словно опьянел от своего добра. А может, от доброты…
Мы шли по шоссе, холодно сверкавшем под луной, и несли, прижав к груди, словно младенцев, пилотки с абрикосами. Они тускло желтели и пахли, казалось, на всю округу, аж за село. Шли и вовсю хвалили Штокала, дыша в лицо друг другу абрикосовым ароматом. Васили свернули к хатам. А мне еще до моста идти с километр.
Ночью наша полухата словно сторожка на речном берегу. Только и разницы, что с трубой на крыше. Вот те на — окно светится! У калитки кто-то виднеется. Идет навстречу. Тетка Ялосовета.
— Это ты?
— Я.
— Господи, чуть сердце не разорвалось… — всхлипывает. — Где ты был? Я уж на гору выходила встречать.
— Нате, — протягиваю ей хлеб и пилотку с абрикосами. — Да не плачьте, я больше не буду…
