…Собираемся мы по воскресным дням возле двора Василя Силки, когда уже засинеет к вечеру и луна, холодная, октябрьская, стоит посреди неба. Сидим на скамейке перед оградкой — из немецких снарядных ящиков соорудили. За оградкой могила, там лежит солдат Иван Иванович Кудряш. В сорок третьем Иван Иванович стоял у Силки вместе с нашими артиллеристами. Его убили во время бомбежки, когда он держал коней-пушковозов, чтобы те не испугались взрывов и не убежали. Кони остались целы, а Ивана Ивановича пронзило мелким осколком против сердца.
Мы с Василем разобрали пять ящиков на дощечки. Силка с Оборой срезали на них шипы (для снарядов ящики, а на шипах, словно сундуки), я затесывал их под штакет, а Кибкало прибивал к жердям вокруг могилы. Низенькая вышла оградочка, но ровная, под шнур.
Перед тем как играть, Васили настраивают балалайки по первой струне, а я подогреваю спичками кожу на бубне, чтобы сильней натянулась, тогда она звонче.
— Что будем играть? — спрашивает «Я или не я». — Может, подозерскую польку врежем?
«Подозерская» — от названия нашего села. Эту польку Силка сочинил сам. Он горд, что сочинил ее. Только слов нет. Это мы сами уже добавили их: «Ой ты, полька, закадрелька…» А дальше подходящих слов нет, и мы поем, что в голову взбредет, или просто тирликаем. Васили поют, а я молчу, потому что однажды начал было подпевать, а они говорят: «Ты, Павло, только выбивай, петь не надо — ты не туда тянешь». Так я уж им и не мешаю.
В изголовье у Ивана Ивановича мы посадили тополек. Он сразу прижился и погнал вверх, будто из воды. За три года метра на полтора подрос.
Договариваясь, где встретиться вечером, мы говорим так: возле Ивана Ивановича. Ходят слухи, что его и всех солдат, похороненных в поле, у дорог и в садах, будут откапывать и свозить в братскую могилу на колхозном дворе. Мы уже решили, что не дадим Ивана Ивановича. Окружим могилку, возьмемся за руки и скажем: нет. Тут он над дорогой, на виду — раз, тополек — два, оградка — три, к тому же наши девчата вокруг бугорка посеяли портулак, а на самой могилке ноготки да астры высадили. Не дадим.
«Наши девчата» — это Соня Приходько, Маня Ковшик и Оля Ехнич. Трое. А нас четверо. Пока мы ходили в одних гимнастерках, то все семеро помещались на скамейке возле Ивана Ивановича. Теперь — в шинелях, и скамейка стала тесной. Пришлось дотачивать.
Девчатам больше лет, чем нам, но они ходят к нам: парней постарше нет. Семен Петик есть, но он ходит «к чужим», на хутора.
Васили начинают польку. Силка играет медиатором из плексигласа, на каждой струне отдельно, как на мандолине. Обора — всей пятерней по всем струнам сразу, а я пробую бубен — палочкой, локтем, о колено, — чтоб слышны были погремушки. Затем вступаю, легонько, незаметно. Васили велели мне: «Ты держи такт, вот и все». Вот я и держу такт.
А девчата, будто ждали — да и ждали, мы знаем, — уже идут под луной, по узорчатой от ветвей на деревьях тропинке, и Маня громко хохочет, чтобы мы услыхали: идут! Мане уже семнадцатый пошел, и она говорит, что я очень хороший. «Ты такой хороший, Павло, что — не знаю…» Она ко мне всякий раз подсаживается и если не смеется, то вздыхает. Вот уже полгода, наверно. Васили, Силка и Обора, говорят: «Любит она тебя, вишь, обхаживает? А ты глупый. Ты ее обнимай, говори что-нибудь, не то подумает, что ты олух, и пойдет к Петику». Пусть идет, мне-то что… Если она такая.
Девчата приближаются. Все под руку, заплетенные, в платочках.
— Здравствуйте, хлопцы!
— Здра! — отвечаем мы. Раньше, пока не носили форму, просто здоровались, а сейчас вот так, по-училищному.
— Можно сесть или стоять?
— Садитесь, в ногах правды нет.
Похохатывают, садятся. Маня выбирает место между мной и Кибкалом. Уютно усаживается между нашими шинелями. Чувствую, коснулась моего плеча, склонилась на него слегка. Нарочно… Что я, маленький?
— Добрый вечер, — говорит мне на ухо, тихонько.
— Добрый вечер, Маня.
Споткнулись мы все же: Васили не в лад бренчат, а я не в лад подыгрываю.
— Вот, сбили! — восклицает Силка. — Давай сначала. И мы начинаем сначала: «Ой ты, полька, закадрелька…» Мне нужно, чтобы локтю было свободно выбивать. Говорю Мане:
— Отодвинься чуть, локтем шевельнуть не могу.
Она отодвигается немного, толкая Василя Кибкала на край скамейки.
— Кому пироги да пышки, кому синяки да шишки, — кисло бормочет Василь. Намекает.
— Ты теперь, как военный, — нагибается ко мне Маня, на расстоянии, чтобы не толкнуть локоть.
— Такая форма, — говорю. И бренчу погремушками, встряхивая бубен, потом снова отстукиваю палочкой.
— Хлопцы, давайте «Ой ты, Галю», — просит Оля Ехнич.
— Можно, — соглашается Силка. Музыкой у нас ведает он: указывает, когда как играть, как подыгрывать.
Мы начинаем «Ой ты, Галю», ту самую, которая «хорошего стану, а хто ж тебе любить буде, як я перестану».
Хлопцы и девчата поют. Хорошо получается — и весело, и жалобно чуть-чуть. А я молчу. Первый голос ведет Маня. Голосок у нее не очень звонкий и ласково дрожит, когда она высоко берет.
— И кем же ты будешь? — тихо спрашивает она посреди песни. — Шофером или трактористом?
